Страдание как учитель

Как разные религиозные, философские и психологические линии описывают работу с болью. Буддизм, индуизм, джайнизм, иудаизм, греческая трагедия, стоики, христианство, суфизм, даосизм, сикхизм, синто, Бахаи, лакотская традиция, Кьеркегор, Достоевский, Вейль, Франкл, Юнг и современные исследования посттравматического роста сопоставляются здесь в авторской шестичастной схеме: внимание, называние, признание, смысл, действие, преображение.

I. Боль, которая не уходит

С болью у современного человека отношения испорчены. Её слишком долго обещали отменить — лекарством, технологией, правильным мышлением, медитативной практикой, выбором партнёра, переездом в другую страну. Когда обещание не сбывается, боль становится не просто фактом, а ещё и обвинением в собственный адрес: «я не справился», «я не дорос», «я где-то ошибся».

Эта статья ничего не отменяет. Она не утверждает, что страдание полезно. Не утверждает, что у него есть цель. Не предлагает «принять и отпустить». Она предлагает сравнительное чтение текстов разных эпох. Ответы на вопрос «почему» у них различаются, но авторы видят повторяющиеся движения: внимание, называние, признание, поиск смысла, действие, преображение. Исследования посттравматического роста участвуют в этом сопоставлении, а не подтверждают всю предложенную шестичастную схему.

То, что буддистский монах в Бенаресе, мудрец в Вавилоне, философ в Афинах, мистик в Багдаде и узник в Освенциме оказываются рядом в этом чтении, помогает авторам поставить общий вопрос о переживании боли. Само такое соседство не доказывает независимого происхождения этих линий или единого закона человеческой природы.

II. Что эта статья не делает

Она не оправдывает чужую боль. Чужая боль никогда не наша задача оправдывать.

Она не утверждает, что страдание непременно ведёт к мудрости. Часть людей через большое страдание ломаются. Часть становятся жёстче и циничнее. У трансформации нет гарантий, и любая фраза вроде «всё, что не убивает, делает сильнее» — обезболивающее, а не наблюдение.

Она не заменяет работу с травмой. У клинической психотерапии свой инструментарий, и для острых состояний он обязателен. Здесь речь о мировоззренческой структуре, в которой человек живёт каждый день, в том числе пока и помимо терапии.

И она не призывает «искать смысл в страдании». Это банализация Франкла, против которой он сам много раз возражал. Смысл не ищется в боли — он находится в том, что человек делает, пока боль идёт.

III. Карта одной структуры

Зрелые традиции говорят разными словами, на разных языках, в разных понятийных рамках. Но если положить их тексты рядом, становится видна общая последовательность.

Первое движение — внимание: не отворачиваться от того, что болит. Второе — называние: точно назвать, что именно происходит. Третье — признание: это происходит со мной, а не с кем-то ещё, и я не делаю вид, что меня здесь нет.

Четвёртое — смысл: не «почему», а «ради чего я буду с этим жить». Пятое — действие: что делает рука, пока сердце болит. Шестое — преображение: то, что нельзя было сделать целым, становится осмысленным, не переставая быть раной.

Дальше — пятнадцать голосов, по одному на каждую большую традицию, описавшую эту структуру.

IV. Будда: первая систематическая карта боли

В Бенаресе, в Оленьем парке, около середины V века до нашей эры, Будда произносит первую проповедь — Дхамма-чакка-паваттана-сутту, «Поворот Колеса Дхармы» (перевод Buddhanet). В ней — Четыре благородные истины:

Это, монахи, благородная истина о страдании. Рождение есть страдание, старость есть страдание, болезнь есть страдание, смерть есть страдание; соединение с нелюбимым есть страдание, разлука с любимым есть страдание; не получать желаемого есть страдание.

Дальше — причина: танха, жажда. Дальше — возможность прекращения. Дальше — путь: восьмеричный.

Это первая в истории систематическая карта работы с болью. Не утешение, а структура: констатация → диагноз → возможность изменения → конкретные шаги. До этого тоже были тексты о страдании, но именно Будда даёт схему, которой можно следовать.

Буддизм идёт ещё дальше и различает три типа дуккхи (Lion's Roar; Pure Dhamma).

Дуккха-дуккха — обычная физическая и душевная боль, ушиб, болезнь, потеря.

Випаринама-дуккха — страдание от перемены, от того, что приятное проходит.

Санкхара-дуккха — фундаментальная неудовлетворённость самой обусловленностью бытия. Это редкая в древних текстах феноменология: боль перестаёт быть монолитом и становится различимой.

V. Иудейская традиция: проверка, потом — спор

Талмуд, трактат Берахот, лист 5a–b (Torah.org; Hadran). Рав Хисда говорит: если человек видит, что страдания приходят на него, пусть исследует свои дела. Если исследовал и не нашёл — пусть отнесёт к пренебрежению Торой. Если и этого не нашёл — пусть знает, что это йиссурим шель ахава, «страдания любви».

Так звучит первая часть. Но Талмуд сразу же приводит вторую: рабби Йоханан приходит к больному рабби Хийе и спрашивает: «Дороги ли тебе твои страдания?»

Рабби Хийя отвечает: «Не нужно мне ни этих страданий, ни их награды». И рабби Йоханан исцеляет его (Yissurim Shel Ahavah, PDF).

Это поразительная пара. Сначала — обязанность серьёзной самопроверки. Потом — право не принимать. Иудейская мысль не делает из страдания религиозного фетиша; она делает из встречи с ним зрелый разговор.

VI. Книга Иова: вопрос, на который нет ответа

Параллельно — Книга Иова, которая, вероятно, старше Талмуда на много веков. Иов теряет всё: детей, скот, здоровье. Друзья приходят к нему и предлагают четыре стандартных объяснения: ты согрешил; ты согрешил тайно; это испытание; это очищение. Иов отвергает все четыре (HTS Theological Studies; Times of Israel).

Бог в конце книги тоже не отвечает «почему». Бог отвечает «откуда»: из вихря Он показывает Иову Левиафана, Бегемота, основания земли, утреннюю звезду. Это ответ не объяснением, а возвращением в реальность, которая больше человека и его боли. Иов умолкает не потому, что его убедили, а потому что он встретил то, перед чем вопрос «почему» теряет смысл.

Книга Иова — самый честный текст человечества о страдании. Она отказывается от теодицеи и заменяет её встречей.

VII. Стоики: внимание как метод

Эпиктет, бывший раб с искалеченной ногой, и Марк Аврелий, император-философ, формулируют то, что станет центральным понятием стоической практики, — prosochē, дисциплина бодрствующего внимания (Traditional Stoicism; Pigliucci).

Эпиктет в «Энхиридионе»: «Тебя расстраивают не вещи, а твои суждения о них». Это не отрицание боли. Это утверждение, что между фактом боли и страданием от боли есть слой суждения, и работа с этим слоем человеку доступна, даже когда сам факт не отменяется. Стоик не говорит: «не больно». Он говорит: «больно, и я внимателен к тому, что в этой боли зависит от меня и что не зависит».

Параллельно у стоиков — praemeditatio malorum, заблаговременное обдумывание возможных бед. Не для того, чтобы привлечь их в жизнь, а чтобы встретить во всеоружии собранного внимания. И — amor fati, любовь к судьбе у Марка Аврелия и позже у Ницше: не покорность, а согласие быть участником того, что есть.

VIII. Греческая трагедия: pathei mathos

Эсхил, «Агамемнон», около 458 года до нашей эры. Хор поёт (Aeschylus, Goodreads; Shmoop): Мудрость приходит через страдание. Зевс поставил людей на путь мудрости, дав закон: pathei mathos — «через страдание — знание».

Это не призыв искать страдания. Это констатация: знание, которое приходит из пережитого, — другого качества, чем знание, прочитанное в книге. Не лучше и не выше — другое. У Эсхила это закон, данный богами; у Софокла и Еврипида — трагический факт человеческой судьбы.

Греческая трагедия не учит тому, что страдание полезно. Она учит, что у пережитого знания есть особая авторитетность (David Myatt).

IX. Христианский крест: страдание как место встречи

Павел, Послание к Колоссянам 1:24: «Восполняю недостаток в плоти моей скорбей Христовых». Не «терплю», а «восполняю» — то есть человеческое страдание встраивается в искупительную работу Бога (Crossway; Lutherans For Life).

Иоанн Павел II в апостольском послании «Salvifici Doloris» (1984) формулирует то же яснее: «На кресте Христа не только совершилось искупление через страдание, но и само человеческое страдание стало искуплённым» (Coming Home Network).

Удивительная конструкция: страдание само получает искупление. Оно не отменяется и не объясняется — оно меняет природу, как меняет природу металл в огне, оставаясь металлом.

В монашеской традиции христианства от Антония Великого до Иоанна Лествичника есть прямой аналог буддийской випассане и стоической prosochē — трезвение (греч. нэпсис). Открытое, спокойное внимание к движению души, в том числе к боли, без слияния и без бегства.

X. Суфизм: Йа Кабид, Йа Басит

В исламской мистической традиции два из девяноста девяти прекрасных имён Бога — Аль-Кабид, Сжимающий, и Аль-Басит, Расширяющий (Patheos / Living Tradition).

Боль — qabd, сжатие; облегчение — bast, расширение. Не сбой и не наказание, а ритм самого дыхания бытия. То же, что вдох и выдох, — только на другом уровне.

Руми (XIII век, Конья): «Рана — это место, где входит свет». Эта строка стала почти штампом, но в её собственном контексте она работает иначе. Свет не приходит из раны; рана — лишь то, через что прошёл удар, и теперь там есть проём.

Ибн Араби (XII–XIII век, Андалусия–Дамаск) в «Мекканских откровениях» пишет о страдании как о принуждении, необходимо предшествующем раскрытию сердца (Ibn Arabi Society). Его бала, испытание, — не наказание, а условие, при котором человек перестаёт быть глухим. Современная суфийская психология сегодня работает с травмой именно как с qabd — фазой, через которую нужно пройти, не сжимая её и не убегая (PMC; Kyokan).

XI. Индуистский огонь: тапа в тапас

Санскритский корень tap означает «жечь, греть, светить». От него — тапа, аффлюэнтная боль, которая жжёт изнутри. И тапас — добровольный огонь дисциплины, очищающий (Tapas, Wikipedia). Один и тот же корень, две разнонаправленные практики: то, что жжёт извне, может стать тем, чем ты сам жжёшь свои омрачения.

Индийская традиция знает три типа страдания — тапа-трая. Адхьятмика-тапа — изнутри, тело и ум. Адхибхаутика-тапа — от других существ и внешнего мира.

Адхидайвика-тапа — от непостижимых сил, стихий, судьбы. Эта тройка — почти зеркало буддийской классификации.

Патанджали в «Йога-сутре» 2.43 (Integral Yoga Magazine): Через тапас устраняются загрязнения, и совершенствуются тело и чувства.

Та же огненная метафора, что у стоиков, что у христианских мистиков, что у Бахауллы. На разных языках человечество описало одно и то же наблюдение: огонь, прошедший через сознание, очищает; огонь, прошедший без сознания, разрушает.

XII. Джайнизм: самвара и нирджара

В джайнской метафизике карма — не метафора, а тонкая материя, прилипающая к душе (Britannica; Jaina). Четыре процесса: ашрава — приток новой кармы; бандха — её прилипание; самвара — остановка притока; нирджара — выжигание уже накопленной кармы.

Нирджара — это и есть джайнский ответ страданию. Она бывает естественная (карма созревает и отпадает сама) и преднамеренная — через тапас, те же

двенадцать видов аскезы (Muniadarsh). Когда боль приходит, джайн делает с ней работу: не убегает (это породило бы новую ашраву), не цепляется (это закрепило бы бандху), а спокойно даёт карме сгореть. И тогда нирджара — не дополнительная мука, а высвобождение.

XIII. Даосизм: у вэй перед страданием

Даосский ответ на страдание — самый тихий из всех. У вэй, «недеяние», в случае боли значит: не сопротивляться так, чтобы боль усиливалась; не цепляться за облегчение так, чтобы оно стало новой жаждой. Чжуан-цзы: «Птица не сопротивляется ветру; она его читает».

«Дао дэ цзин», глава 22: Согнутое — будет цельным; кривое — выпрямится; пустое — наполнится.

Даос не призывает любить страдание. Он говорит: то, что прошло через гибкость, восстанавливается; то, что сопротивлялось намертво, ломается. И это не пассивность, а высший вид внимания: ты двигаешься точно по линии необходимого, без лишнего трения.

XIV. Сикхизм: хукам

В сикхизме центральное слово при встрече с тем, что нельзя отменить, — хукам, божественный порядок (Sikh subreddit; Kaur Life; Basics of Sikhi). Принять хукам — не значит сложить руки. Принять хукам — значит увидеть, как именно работает реальность, и действовать сообразно. Гуру Нанак не объявлял эксплуатацию и угнетение «волей Бога»; он вскрывал их и боролся с ними. Но болезнь, утрата, естественный порядок вещей — это хукам, и человек, борющийся с ним, истощает себя зря.

Сикхский подход — рабочее различение между тем, что меняется усилием, и тем, что меняется только принятием.

XV. Синтоизм: кэгарэ и мисоги

В синто страдание и нечистота (кэгарэ) — состояния, которые не позорят, но требуют очищения. Главное очищение — мисоги: ритуальное омовение под водопадом, в холодной реке, у моря (Japan National Tourism; Joseph Anew).

Мисоги — это добровольный вход в трудное (ледяная вода, физический стресс) ради восстановления связи с чистотой. Та же логика, что в индуистском тапасе и христианском посте: человек добавляет себе намеренное малое страдание, чтобы научиться встречать неизбежное большое.

Синтоистский ответ не о смысле боли, а о ритуале её очищения. И это часть универсальной структуры: тело и душа нуждаются в физическом действии, через которое внутренняя работа становится телесной.

XVI. Бахаи: огонь испытаний

Бахаулла (XIX век, Иран → Палестина): Не огнём ли испытывается золото? Так и человек испытывается страданием. Не пока не испытано — не отделяется чистое золото от примеси.

BahaiTeachings.org; Sifter of Dust. Та же огненная метафора, что в индуистском тапасе, в Малахии (3:2 — «Он, как огонь расплавляющий и как щёлок очищающий»), в стоиках, в христианских мистиках, у джайнов и в суфизме. Удивительно, насколько устойчив этот образ: огонь как точка, в которой материал доказывает свою природу.

Бахаулла добавляет важную деталь, которой в более ранних традициях нет так явно: не каждый огонь — испытание. Огонь без сознания человека — просто разрушение.

Испытанием его делает встреча с осознанностью.

XVII. Коренные традиции: Ханблечеяпи

В традиции лакота — Ханблечеяпи, «плач за видением», один из семи священных обрядов (Akta Lakota Museum; Plough). Человек уходит на гору, постится несколько дней, переживает физический и духовный кризис — и в этом кризисе ему может прийти видение, которое станет осью жизни.

У Николая Чёрного Лося — самого известного лакотского виника XX века — видение пришло в детстве, во время тяжёлой болезни (Quest for Vision). Его книга «Чёрный Лось говорит» стала одним из главных текстов коренной духовности XX века.

Это та же структура: добровольный вход в трудное (пост, изоляция, физическая боль) → открытость → встреча → возвращение со знанием. Параллель с мисоги, с христианской пустыней, с буддийским ретритом, с тапасом — поразительная. И это говорит не о заимствовании (контактов между лакота и буддистами никогда не было), а о структурном свойстве человеческого сознания.

XVIII. Кьеркегор: возможность как лекарство

Сёрен Кьеркегор (Дания, XIX век), «Болезнь к смерти» (Wikipedia; Cloister Notes).

Отчаяние, по Кьеркегору, — состояние, в котором человек больше не видит возможности. Не то чтобы возможности нет; человек её не видит. Тоталитарные системы строятся на этой человеческой способности к отчаянию.

Кьеркегор предлагает терапевтическую формулу: «Сотвори возможность, сотвори возможность!.. Тогда отчаявшийся снова сможет дышать». Не «найди выход» — сотвори. Возможность — не то, что лежит в реальности, готовое к подбору. Это движение взгляда, действие сознания.

В контексте страдания это значит: пока боль перекрывает всё поле зрения, не существует ничего, кроме боли. Сделать одно усилие — увидеть, что хоть что-то ещё возможно, — и боль возвращается на своё место. Она не отменяется, она снова становится частью чего-то большего.

XIX. Достоевский: страдание как условие сознания

Достоевский, «Записки из подполья», часть I, глава IX (PageByPage Books; Goodreads): Страдание — да ведь это единственная причина сознания.

Это произнесено в горячке, человеком из подполья, не самим Достоевским; контекст важен. Но мысль слишком серьёзна, чтобы отмахнуться. Достоевский видит, что в «хрустальном дворце» абсолютного благополучия сознание не нужно.

Оно возникает там, где есть трение — между желаемым и реальным, между

«должно быть» и «есть».

Это не оправдание страдания. Это наблюдение об устройстве человека. Будда бы сказал то же другими словами: пока всё гладко, человек спит. Дуккха — точка, в которой он может проснуться.

XX. Симона Вейль: malheur и внимание

Симона Вейль (Франция, XX век) различала douleur — обычную боль — и malheur, несчастье как онтологическое состояние, «прибивание гвоздями» (Wisdom2be; JHI Blog; PDF эссе).

Несчастье заставляет Бога отсутствовать на время, более абсолютное, чем мёртвый свет в пустой комнате. И в этом отсутствии любовь должна продолжать любить.

Вейль не предлагает утешения. Она предлагает дисциплину: продолжать внимать, когда нечего предложить. «Внимание — самая редкая и чистая форма щедрости».

Когда мы не можем устранить ни своё, ни чужое несчастье, мы можем дать ему наше полное, неоценочное внимание. Это и есть последний доступный человеку акт любви.

В её формулировке слышна греческая prosochē, христианское трезвение, буддийская випассана — всё в одной фразе.

XXI. Виктор Франкл: смысл вопреки

Виктор Франкл выжил в четырёх нацистских концлагерях. Его жена, родители, брат погибли. В «Человеке в поисках смысла» (1946) он сформулировал то, что потом назвал логотерапией (Wikipedia; PMC). Главная человеческая потребность — не удовольствие (Фрейд) и не власть (Адлер), а смысл.

Ключевая фраза: Страдание перестаёт быть страданием в тот момент, когда оно находит смысл — например, смысл жертвы.

Слово важное: «находит», а не «обретает». Человек его находит. Это активное действие, не пассивный приём дара.

И вторая, такая же важная: «Когда мы больше не можем изменить ситуацию, мы вынуждены изменить себя». Это, в сущности, светская формулировка тысячелетней структуры — внимание, признание, смысл, действие, — без религиозного языка, но с той же архитектурой. Франкл подтвердил её собственной биографией: он применил эту схему в лагере и выжил, опираясь на неё.

XXII. Юнг: невроз как заместитель

Карл Густав Юнг (Goodreads источник): Невроз — всегда заместитель законного страдания.

Что Юнг называет «законным»? То, которое принадлежит человеку по факту: реальная потеря, реальный страх, реальный конфликт. Когда человек отказывается переживать эту реальную боль, она не исчезает — она трансформируется в симптом: тревогу, фобию, психосоматику, бесконечную тяжёлую динамику в отношениях.

Невроз — это страдание, которое не было допущено в сознание и заняло там окольный путь. И единственный способ выйти из невроза — это вернуться к исходному, законному страданию и встретить его открыто. Это и есть психотерапевтическая параллель того, о чём говорит Будда, Талмуд, Эпиктет: боль, прошедшая через сознание, не убивает; боль, отброшенная от сознания, остаётся и портит всё, к чему прикасается.

XXIII. Посттравматический рост

Ричард Тедески и Лоуренс Калхун в начале 1990-х сформулировали и эмпирически измерили posttraumatic growth (PTG) (PubMed, 1996; PTGI клинические применения, PDF). Из их исследований следует: у значительной части людей после тяжёлой травмы наблюдается рост в пяти областях — изменение отношения к себе («я сильнее, чем думал»), изменение отношений с другими (более близкие связи), новая оценка жизни, духовное измерение, открытие новых возможностей.

Это не утверждение, что травма «полезна». Это утверждение, что у части людей через травму проходит трансформация — та же, что описана в традициях. PTG не

отменяет ПТСР; они могут сосуществовать. Современная наука здесь не открыла нового, а сделала старое измеримым.

XXIV. Кинцуги: образ на конец

Кинцуги — японское искусство починки разбитой керамики золотом или серебром (Lakeside Pottery). Шов не прячут, наоборот — делают видимым и драгоценным.

Чашка, прошедшая через слом, считается ценнее целой, потому что её история стала видимой.

Это не теория и не теология. Это образ, в котором сходится всё, о чём говорили двадцать три предыдущих раздела. Будда и Тедески, Талмуд и Кьеркегор, лакотский виник и Симона Вейль — каждый из них говорил, по-своему, об одном: то, что прошло через сознательную работу с болью, не становится прежним. И это «не прежнее» иногда оказывается прочнее, видимее, точнее, чем «прежнее».

XXV. Где традиции сходятся в одной точке

Если положить рядом религиозные линии, мыслителей и исследовательские подходы — буддизм, индуизм, джайнизм, иудаизм с Книгой Иова, греческую трагедию, стоиков, христианство, суфизм, даосизм, сикхизм, синто, Бахаи, лакотскую традицию, Кьеркегора, Достоевского, Вейль, Франкла, Юнга и современные исследования посттравматического роста, — авторы видят шестичастную структуру.

Внимание. Не отворачиваться. Перестать оглушать. Будд. випассана; стоич. prosochē; суф. хузур; христ. трезвение (нэпсис); внимание у Симоны Вейль; mindful processing в PTG.

Называние. Точно назвать, что именно болит. Буддийское различение дуккх; индуист. тапа-трая; иуд. проверка дел; даос. видение конфигурации.

Признание. Это моё. Я здесь. Юнгово «законное страдание»; иуд. тшува; христ. метаноя; стоическое согласие.

Смысл. Ради чего я буду с этим жить. Франкл и логотерапия; Иов — встреча из вихря; христ. крест; Бахаулла — золото в огне.

Действие. Что делает рука, пока сердце болит. Восьмеричный путь; джайнск. нирджара; мицвот; сикх. жить по хукам; Кьеркегор — «сотвори возможность».

Преображение. Рана остаётся, но её природа меняется. Будд. ниббана в этой жизни; индуист. освобождение через тапас; христ. искуплённое страдание; кинцуги; PTG; Эсхил — pathei mathos.

В этом прочтении перекликаются лакотский виник, средневековый суфий и современный психолог из Северной Каролины. Авторы предлагают гипотезу: традиция со временем отбрасывает то, что не работает, и накапливает то, что работает. Это объяснение сходства, предложенное в эссе, а не самостоятельное доказательство эффективности схемы или исторической независимости линий.

XXVI. Где традиции расходятся

Честность требует сказать и об этом. Согласие на структурном уровне не отменяет расхождений в содержательном.

Буддизм видит причину дуккхи в жажде; христианство — в падшести мира; ислам — в забвении Бога; стоицизм — в неверных суждениях. Это разные диагнозы. И путь они предлагают разный: восьмеричный путь, искупление, поклонение, философская практика.

Иудаизм допускает спор с Богом и право не принять страдания, как у рабби Хийи.

Христианство в католической традиции придаёт страданию искупительный смысл, которого нет в иудаизме. Буддизм относится к страданию как к проблеме, которую можно структурно решить; стоицизм — как к материалу, на котором работает разум; суфизм — как к встрече с возлюбленным, который сжимает, чтобы потом расширить.

Эти различия серьёзны. Они не сводятся к одному. Но структура движения сквозь боль у всех остаётся той же. Это не «все религии говорят одно» — это «у всех зрелых традиций, говорящих о страдании, видна одна и та же архитектура практики».

XXVII. Что нужно сказать в конце

Эта статья не делает страдание полезным. Полезно — слово из мира инструментов; страдание не инструмент. Эта статья показывает, что страдание, прошедшее через сознание, перестаёт быть только разрушением, не переставая быть тем, что оно есть.

В большой компании оказывается каждый, кто с этим живёт. Иов, плачущий на пепле.

Будда, садящийся под дерево после семи лет тщетной аскезы. Эпиктет, упоминающий, что его нога была сломана хозяином. Симона Вейль, отказывающаяся

есть больше, чем получают её соотечественники в оккупированной Франции. Виктор Франкл, считающий шаги до следующего барака. Бенгальская женщина, потерявшая ребёнка. Лакотский подросток на горе, плачущий за видением. Каждый из них — внутри одной структуры, не зная о других.

И поэтому, когда боль приходит к читателю этой статьи, у него есть, на что опереться. Не на обещание, что будет легче. Не на гарантию смысла. На структуру движения: внимание, называние, признание, смысл, действие, преображение. Это шесть конкретных шагов, проверенных сорока веками человеческой работы.

Этого мало против горя. Но это всё, что у нас есть. И, по свидетельству Иова, Будды, Талмуда, Эпиктета, Павла, Руми, Ибн Араби, Шантидевы, Чжуан-цзы, Гуру Нанака, Бахауллы, Чёрного Лося, Кьеркегора, Достоевского, Вейль, Франкла, Юнга и нескольких тысяч клинических исследований — этого достаточно, чтобы пройти. — · —

трансформации.

Один источник — много языков.