Сложное чувство, трудный поступок и потребность в помощи

«Мы испытываем гнев и страх без выбора».

Аристотель, «Никомахова этика», II.5; собственный перевод фразы из английского перевода W. D. Ross: “we feel anger and fear without choice”. Текст и контекст. Это этическое различение, а не современная теория детского развития.

О чём эта статья

Ребёнок плачет перед школой, подросток резко отвечает за ужином, молодой взрослый перестаёт отвечать друзьям. Взрослые рядом пытаются понять: разрешить переживание, остановить поведение или искать помощь. Иногда нужны все три действия, но в разном порядке. Если принять чувство за проступок, легко наказать человека за страх. Если назвать любой поступок выражением чувств, можно оставить без защиты того, кого ударили. Если объяснить устойчивое ухудшение только возрастом, помощь откладывается.

Эта статья адресована родителям, другим заботящимся взрослым и читателям от восемнадцати лет. Она предлагает язык наблюдения и несколько развилок для повседневных ситуаций. Мы рассмотрим разницу между переживанием и действием, между предположением взрослого и словами самого ребёнка, между временной трудностью и основанием обратиться за оценкой. Здесь нет способа поставить диагноз дома. Есть возможность точнее выбрать ближайшую задачу: обеспечить безопасность, изменить условие, начать разговор или привлечь специалиста. Детская перспектива при этом не приложение к удобству взрослых, а самостоятельная часть ситуации.

I. Одно слово скрывает несколько вопросов

«Он стал агрессивным» звучит как описание, хотя часто соединяет наблюдение, тревогу и объяснение. В условной семье семилетний ребёнок бросил карандаш, когда сестра взяла рисунок. Наблюдение: карандаш полетел в её сторону. Предположение: ребёнок разозлился. Ещё одно предположение: он хочет всеми управлять. Первое можно обсудить сразу; второе стоит уточнить; третье пока ничего не доказывает. От точности этого разделения зависит ответ взрослого. Защита сестры нужна независимо от того, удалось ли назвать чувство.

Полезно восстановить короткую последовательность: что происходило до эпизода, что именно сделал человек, что последовало. Не для семейного суда, а чтобы не потерять обстоятельства. «После просьбы закончить игру ты закрыл дверь и не ответил» оставляет место ответу. «Ты опять манипулируешь» уже сообщает готовый приговор. В первом случае подросток может сказать о незавершённом разговоре с другом, стыде или желании побыть одному. Во втором ему предлагают защищать характер вместо обсуждения события.

Это не требует записывать каждую минуту. Достаточно одного эпизода и честного неизвестного. Если взрослый не видел происходившего, он так и говорит. Если рассказы расходятся, сначала обеспечивается необходимая защита, а затем выясняются сведения доступным способом. Ребёнку не нужно предъявлять совершенный рассказ, чтобы его услышали. В то же время сочувствие одному участнику не обязывает заранее объявить другого виновным во всём.

Словарь чувств тоже не должен становиться экзаменом. Ответ «не знаю» может означать нехватку слов, усталость, страх последствий или нежелание разговаривать сейчас. Взрослый способен признать эту неопределённость: «Я вижу, что стало трудно. Можно пока не объяснять. Давай решим, что нужно на ближайшие несколько минут». Такая фраза помогает отделить необходимую помощь от требования немедленно раскрыться.

II. Чувство не даёт разрешения на любой поступок

Человек может сердиться и одновременно не иметь права причинять вред. Эта мысль проста, пока взрослому не приходится держать обе её части в трудный момент. В условной сцене ребёнок кричит, что ненавидит брата, и пытается его ударить. Обсуждать точность слова «ненавижу» сейчас менее важно, чем прекратить опасный контакт. Взрослый отводит другого ребёнка в безопасное место, зовёт помощь, если своими силами не справляется, и говорит коротко: «Я не дам бить. Разбираться будем, когда станет безопасно». Это не инструкция применять удержание или силу.

После остановки вреда можно вернуться к переживанию. «Ты очень хотел, чтобы твою вещь не трогали» не равно «поэтому удар был допустим». Восстановление включает обе стороны: пострадавшему нужна забота, причинившему вред — понятная граница и возможность исправить то, что исправимо. Вынужденное извинение при всех может завершить сцену для взрослых, но не объяснить ребёнку, как поступить иначе в следующий раз. Конкретнее спросить, куда можно было убрать рисунок, кого позвать и как обозначить отказ словами.

У Аристотеля в книге II различаются переживания, способности испытывать их и устойчивые способы действовать. Это полезная философская опора для отказа от вывода «разозлился — значит плохой». Но античная этика не даёт возрастного клинического протокола и не учитывает все современные представления об ограничениях саморегуляции. Мы заимствуем точное различение, а не переносим весь древний идеал воспитания.

Ответственность взрослого также остаётся в кадре. Если он сам сорвался и унизил ребёнка, недостаточно объяснить это усталостью. Можно назвать собственный поступок без оправдания: «Я кричал и обзывал. Так нельзя. Сейчас сделаю паузу, а потом вернусь к вопросу». Ребёнок не обязан успокаивать родителя, принимать извинение немедленно или доказывать любовь. Пример ответственности начинается с того, что более сильный не перекладывает последствия своего поведения на зависимого.

III. Название чувства — предложение, которое можно исправить

Слова помогают ориентироваться, если не отнимают у человека право на свой опыт. Взрослый может предположить: «Похоже, ты расстроен». Ребёнок отвечает: «Нет, я злюсь, потому что вы решили за меня». Здесь полезный результат уже появился: первоначальная гипотеза уточнилась. Попытка настоять на «настоящей печали под гневом» снова закрыла бы разговор. Иногда переживаний несколько, иногда человек пока различает лишь неприятное напряжение. Необязательно добиваться единственного глубокого объяснения.

Для маленького ребёнка разговор может опираться на конкретное: «Ты хотел ещё играть, а мы уходим». Для подростка важнее оставить пространство собственному смыслу: «Тебя больше задело решение или то, как мы его объявили?» Это примеры разговора, а не нормативы, с какого возраста кто обязан говорить. Способность объясняться меняется в зависимости от языка, развития, усталости и безопасности отношений. Рисунок, короткая записка или прогулка рядом иногда доступны лучше беседы лицом к лицу.

Следует различать признание переживания и согласие с объяснением. Подростку может быть больно, потому что друг не ответил. Боль реальна как его опыт; вывод «друг меня презирает» остаётся предположением. Взрослый способен удержать обе части: «Ожидание тебя сильно задело. Почему ответа нет, мы пока не знаем». Это позволяет поддержать человека, не подтверждая непроверенную историю. Затем можно выбрать, нужен ли новый вопрос другу или сначала отдых от переписки.

В христианском Послании Иакова 1:19–20 приоритет слушания связан с нравственным отношением к речи и гневу. Для семейного разговора здесь есть смысловая перекличка: не торопиться заменять чужое сообщение своим ответом. Однако религиозный текст говорит о праведности перед Богом, а не доказывает эффективность психологического приёма. Он не даёт основания требовать от ребёнка молчания, послушания обидчику или религиозного согласия. Слушание имеет смысл только тогда, когда услышанное может что-то изменить в действиях взрослого.

IV. Нельзя рассматривать ребёнка отдельно от его среды

Иногда вопрос «как ему научиться справляться?» задан слишком рано. В условном классе ученику каждый день публично зачитывают ошибки. Дома он плачет и отказывается идти на урок. Короткая пауза перед ответом может помочь пережить ближайшую минуту, но не отвечает на вопрос об унижающем обращении. Здесь нужна работа взрослых с условиями: выяснить, что происходит, обсудить защиту и доступные изменения, не обещая ребёнку результата, которого родитель пока не может обеспечить.

CDC рассматривает детское благополучие в связи с качеством отношений и среды, а не только с отсутствием расстройства. Это важный предел индивидуального объяснения. Сон, еда, возможность отдохнуть, доступность общения, школьные требования и безопасность дома входят в картину. Из этого не следует, что любая трудность вызвана семьёй или что хороший родитель способен устранить все риски. Среда включает обстоятельства, над которыми у семьи мало власти: бедность, вынужденные переезды, недоступность услуг.

Проверка условий может быть очень конкретной. Когда именно трудно? Кто присутствует? Что удаётся в другом месте? Если ребёнок спокойно читает дома, но замирает при ответе у доски, полезно изучить условия публичного ответа. Это не доказательство отсутствия расстройства; различие помогает точнее поставить вопрос специалисту и школе. Если трудность проявляется везде, это тоже информация, а не оценка плохого характера.

Не следует превращать такие наблюдения в тайную слежку. Подростку можно объяснить, что именно взрослый хочет понять и кому собирается сообщать сведения. При угрозе безопасности приватность имеет пределы, но это не делает допустимым публичное чтение личной переписки ради воспитательного эффекта. Человек сохраняет достоинство и тогда, когда нуждается в защите. Если опасность исходит от самого заботящегося взрослого, помощь должна включать другого безопасного взрослого или профильную службу, а не новый семейный разговор под контролем причиняющего вред.

V. Важен не только эпизод, но и изменение жизни

Один тяжёлый вечер не описывает целого человека. В то же время спокойный внешний вид не доказывает, что помощь не нужна. Взрослому полезнее спрашивать, что изменилось по сравнению с обычной жизнью именно этого ребёнка: как он отдыхает, общается, учится, играет, справляется с повседневными делами. Сравнение с самым общительным одноклассником мало помогает. Человек может любить одиночные занятия и оставаться благополучным; может посещать все кружки и испытывать серьёзное неблагополучие.

NIMH предлагает обращаться за оценкой, когда эмоции или поведение сохраняются неделями, вызывают существенное страдание либо мешают жизни дома, в школе или среди друзей. Это ориентиры обращения, не домашняя диагностическая формула и не требование обязательно выждать несколько недель. Небезопасное поведение или слова о желании причинить вред себе или другому требуют немедленной помощи. Если опасность непосредственная, нужно обратиться в местную экстренную службу или ближайшее доступное отделение неотложной помощи; чтение статьи не должно задерживать обращение.

Между «подождём само пройдёт» и «у нас уже точно диагноз» есть практический путь: описать изменение и обратиться с вопросом. Например: «Раньше дочь встречалась с подругой, теперь несколько недель отказывается, почти не выходит и говорит, что всё бессмысленно». Такое сообщение даёт больше для оценки, чем «она стала ленивой». Одновременно важно спросить саму дочь, что она замечает и что ей тяжелее всего. Родительская версия не заменяет её рассказа.

Срочность нельзя определять только по громкости. Молчаливое сообщение об опасности требует внимания не меньше крика. И наоборот, плач после ссоры не следует автоматически называть заболеванием. Уместная оценка учитывает контекст, выраженность, длительность и последствия вместе. Разрешение обратиться не нужно заслуживать ухудшением: если взрослый не понимает происходящего и тревожится, консультация может быть нужна именно для уточнения, а не для подтверждения заранее выбранного ярлыка.

VI. Разговор, в котором взрослый не требует отчёта

Поддерживающий разговор начинается с наблюдения и предложения, а не с обвинительного вопроса «что с тобой не так?». В условной сцене родитель говорит подростку: «Последние вечера ты уходишь сразу после ужина. Не знаю, хочешь ли ты тишины или что-то случилось. Могу послушать сейчас, пройтись с тобой позже или помочь найти другого человека». Здесь есть выбор времени и собеседника. Нет обещания, что любая проблема обязательно решится внутри семьи.

Если подросток отвечает «отстань», взрослому не обязательно либо преследовать его, либо полностью исчезать. Можно обозначить границу собственной доступности: «Хорошо, сейчас не спрашиваю. Через некоторое время проверю, нужна ли тебе помощь. Если говорить со мной трудно, подумаем о другом безопасном взрослом». При реальном риске нельзя ограничиваться обещанием когда-нибудь вернуться; требуется своевременная помощь и присутствие доступного безопасного взрослого. Уровень участия определяется ситуацией, а не обидой родителя на отказ.

Для совместного чтения можно выбрать один абзац этой статьи и спросить: «Здесь взрослый предполагает, что ребёнок злится. Как бы ты понял, угадал он или нет?» Это позволяет обсуждать различение без требования раскрывать личную историю. Подросток вправе не участвовать. Совместное чтение не становится скрытым тестом и не должно завершаться вопросом «ну вот, теперь ты понял, что ведёшь себя неправильно?». Польза возможна и в том, что взрослый меняет собственный способ слушать.

Не каждый разговор заканчивается облегчением. Иногда впервые выясняется, что проблема серьёзнее, чем думали. Тогда важен ясный следующий шаг: «Я услышал, что тебе небезопасно. Это не останется только между нами; я объясню, кого подключаю и зачем». Обещание абсолютной тайны лучше не давать. Сообщать нужно тем, кто реально участвует в защите или помощи, и в необходимом объёме. Обсуждение в семейном чате ради коллективного воздействия не равно заботе.

VII. Помощь можно начать без окончательного объяснения

Семья не обязана сначала решить, психологическая трудность перед ней или медицинская, чтобы задать вопрос специалисту. Начать можно с доступного врача первичной помощи, педиатра или специалиста по психическому здоровью, работающего с соответствующим возрастом. Школьный сотрудник иногда помогает описать учебную ситуацию и найти местный маршрут, но не заменяет медицинскую оценку. NIMH подчёркивает, что оценка использует сведения о развитии, здоровье, отношениях и обстоятельствах, а не один заметный признак.

Для первого обращения достаточно короткого описания изменений, их начала, влияния на жизнь и уже предпринятых действий. Можно заранее записать вопрос: «Что нужно проверить, насколько срочно, и что делать до следующей встречи?» Необязательно вести идеальный дневник. Если у семьи мало сил, одна заметка в телефоне полезнее обещания когда-нибудь собрать полную историю. Важно также сообщить о непосредственных опасениях, не пряча их за общей фразой «плохое настроение».

Доступность помощи различается. Бесплатность, направление, согласие и конфиденциальность зависят от места, службы и возраста; русский, английский или тайский язык не устанавливают юрисдикцию. Можно спросить службу, кого она принимает, сколько стоит обращение, есть ли доступный вариант ожидания и куда обращаться при ухудшении. Если денег на частную консультацию нет, поиск местного государственного, образовательного или общественного маршрута остаётся задачей взрослых и системы, а не нравственным испытанием ребёнка.

Молодому взрослому от восемнадцати лет может пригодиться помощь в организации обращения: вместе составить сообщение, найти транспорт, освободить время. Поддержка не обязана означать присутствие родственника на приёме. Желание человека поговорить со специалистом отдельно следует учитывать. Если первая встреча не дала ясности, можно уточнить план, сроки пересмотра и альтернативный маршрут. Потребность в помощи не исчезает из-за неудачного первого контакта.

VIII. Благополучие включает радость, а не только отсутствие срывов

Если оценивать развитие только по тому, сколько неприятностей удаётся предотвратить, ребёнок становится проектом управления риском. Между тем у него есть любопытство, игра, дружба, смешные истории и занятия, которые не обязаны превращаться в результат. CDC различает наличие состояния психического здоровья и общее благополучие: жизнь не сводится к одному диагнозу или его отсутствию. Это не обещание, что приятное занятие вылечит расстройство. Это основание не отнимать у человека остальную жизнь, пока он получает помощь.

В условной семье после трудной недели подростку предлагают рисовать, но требуют потом объяснить, что рисунок означает. Занятие превращается в очередную проверку. Можно иначе: предоставить материалы, не оценивать результат и разрешить оставить работу личной. Если материалов нет, доступными могут оказаться разговор о любимом сюжете, небольшая игра по дороге или совместное бытовое дело без расспросов. Посильное действие определяется реальными ресурсами, а не красивым списком семейных ритуалов.

У взрослого тоже есть предел сил. Он может не суметь спокойно поддержать сложный разговор после смены. Честное «я хочу тебя услышать, но сейчас истощён; давай выберем время, а при срочной опасности подключим помощь сразу» лучше притворного внимания с последующим взрывом. Важно выполнить обещанный возврат, а не бесконечно переносить его. Если безопасного времени и человека постоянно нет, это основание искать поддержку для всей ситуации.

Возвращаясь к карандашу, брошенному в начале статьи, мы видим уже несколько задач вместо одного ярлыка. Защитить сестру. Помочь ребёнку обозначить границу. Проверить, не повторяется ли вред. Увидеть собственный вклад взрослого. При необходимости обратиться за оценкой. И сохранить возможность снова рисовать вместе или отдельно, без пожизненной роли «агрессивного ребёнка». Более точное понимание не отменяет ответственности. Оно делает ответственность конкретной и оставляет человеку будущее шире одного трудного эпизода.

IX. Чья задача считается решённой

Помощь легко оценить по тому, насколько тише стало взрослым. Ребёнок больше не спорит, подросток возвращается за общий стол, молодой взрослый отвечает на звонки. Но одно и то же внешнее изменение может означать разные вещи. Человек мог почувствовать себя безопаснее; мог решить, что возражать бесполезно; мог скрыть трудность, чтобы избежать расспросов. Нельзя установить смысл по одному удобному результату. Полезно заранее спросить, какая перемена нужна самому человеку, и не подменять её семейным удобством.

В условной истории девятнадцатилетняя студентка живёт с родителями и после занятий уходит в комнату. Родитель хочет вернуть совместные ужины. Она хочет иногда есть позже, потому что после дороги ей нужна тишина. Здесь не обязательно есть нарушение отношений или болезнь. Взрослые могут обсудить организацию кухни и один общий ужин, не превращая присутствие за столом в доказательство любви. Её возраст здесь обозначает адресата статьи; юридические вопросы проживания и зависимости не решаются этой цифрой. Материальная зависимость тоже не делает любое требование родителя оправданным.

Предположим, та же студентка добавляет, что уже не справляется с учёбой, почти не ест и боится выходить. Тогда бытовая договорённость об ужине недостаточна. Нужно предложить оценку и доступную организационную помощь, сохраняя её участие. Родитель может сказать: «Я думал прежде всего о нашем ужине. Теперь слышу, что тебе трудно намного шире. Давай решим, какая помощь доступна». Смена первоначального объяснения — часть заботы, а не поражение взрослого в споре. И ни один удачный ужин не подтверждает, что остальные трудности закончились.

Другой случай касается ребёнка, которому трудно говорить длинными фразами. Взрослые могут ошибочно решить, что отсутствие объяснения означает отсутствие определённого желания. Можно предложить конкретный выбор без подсказки правильного ответа: «Хочешь сейчас тишины или чтобы я посидел рядом?» Если и это недоступно, учитывать привычный способ общения и искать подходящую поддержку, не толковать любой жест по готовой схеме. Участие не обязано выглядеть как связный рассказ. Помощь с выражением отличается от ответа за человека.

Иногда родители предлагают разные решения. Один видит усталость, другой — непослушание. Вместо требования, чтобы ребёнок выбрал правого взрослого, можно договориться о небольшом наблюдении: сегодня заранее предупредить об окончании игры и посмотреть, что изменится. Если ребёнку стало легче, это свидетельство об одном условии одного эпизода, а не доказательство полной теории его поведения. Если не стало, нужно изучить другие обстоятельства. При угрозе насилия такие опыты неуместны: необходимая защита не ждёт согласования воспитательных взглядов.

Поэтому вопрос после любого шага шире, чем «перестал ли он мешать?». Стало ли безопаснее всем участникам? Понятнее ли человеку, что происходит? Появилась ли возможность учиться, отдыхать или общаться? Осталось ли место для отказа и поправки? Ответы не требуют идеальной семейной анкеты. Это ориентиры, позволяющие заметить ложное завершение. Уменьшение конфликта может быть полезным результатом, но не отменяет внимания к цене, которой оно достигнуто. Поддержка сохраняет смысл, когда ребёнок или молодой взрослый остаётся участником своей жизни, а взрослые рядом продолжают отвечать за собственные действия.

Что это значит на практике

Выберите одну недавнюю ситуацию, если сейчас безопасно и есть силы. Опишите её без характеристики личности: событие, действие, последствие. Рядом оставьте две отдельные строки: «что я предполагаю о чувстве» и «чего я не знаю». Уточните у ребёнка только то, что может изменить помощь. Если он не хочет говорить, предложите другой момент, короткую записку или другого безопасного собеседника. Не требуйте признать вашу версию.

Затем определите ближайшую задачу. При вреде сначала нужна защита. При перегрузке — посильное изменение условия, например заранее обсудить переход от игры ко сну. При устойчивом страдании или заметном нарушении повседневной жизни — обращение за оценкой. При непосредственной опасности — срочная местная помощь без ожидания дневника, удачного разговора или выполнения упражнений. Эти развилки могут сочетаться: изменение школьной ситуации не исключает консультации, а консультация не снимает с взрослых обязанности прекратить унижение.

Договорённость лучше сделать маленькой и проверяемой: «Завтра перед уходом предупрежу заранее, а вечером спросим, стало ли легче». Возможный результат — облегчение, отсутствие эффекта или новое обстоятельство. Последние два варианта означают повод пересмотреть решение, а не обвинить ребёнка в недостаточном старании. Если на записи нет ресурса, достаточно одного предложения себе или короткого сообщения человеку, способному помочь. Не превращайте наблюдение в ещё одну обязанность, с которой семья должна идеально справиться.

Наконец, назовите предел: что взрослый может сделать сам, что зависит от школы или службы, а что требует профильной оценки. Ребёнок может участвовать в выборе доступного шага, но не отвечает за спокойствие родителей, работу учреждений или прекращение насилия. Практическая польза здесь состоит не в гарантии хорошего настроения. Она в том, что вместо неопределённого «исправить ребёнка» появляются отдельные действия, ответственные взрослые и право вовремя расширить помощь.

Ключевая цитата

«Добродетель есть склад характера, связанный с выбором».

Аристотель, «Никомахова этика», II.6; собственный перевод начала определения в переводе W. D. Ross: “Virtue, then, is a state of character concerned with choice”. Источник. Цитата возвращает внимание к способу действовать; она не делает ребёнка виновным в непроизвольном переживании и не задаёт медицинскую норму.

Связи между традициями

Сопоставление	Что помогает различить	Где проходит граница
Аристотель, II.5, и современная оценка NIMH	Переживание и поступок нельзя свести к одной характеристике человека.	Этика характера обсуждает достойное действие; клиническая оценка выясняет состояние и помощь. Одно не диагностирует другое.
Аристотель, II.6, и контекстный подход CDC	Ответ требует учитывать конкретного человека и обстоятельства, а не одну внешнюю мерку.	Аристотелевская середина — нормативный этический довод; CDC описывает факторы детского благополучия. Это не одна теория и не подтверждение античной медицины.
Иак. 1:19–20 и слушание в рекомендациях NHS	Взрослый может отложить собственную реакцию, чтобы услышать содержание переживания.	В послании речь о праведности и религиозной жизни, в NHS — о поддержке тревожащегося ребёнка. Сходство не доказывает эффективность религиозного предписания как лечения.
NIMH и CDC: состояние и среда	Обращение за оценкой совместимо с изменением условий дома и в школе.	Связь среды и благополучия не устанавливает причину конкретного случая; консультация не выдаёт семье власть над всеми условиями.
Признание чувства и защита от вреда в авторском разборе	Можно услышать гнев и одновременно остановить удар.	Это редакционное применение различений, а не отдельная традиция или экспериментально проверенный протокол. При опасности нужна соответствующая помощь.

Первоисточники

Аристотель. Nicomachean Ethics, Book II, §§5–6, перевод W. D. Ross. Первичный философский текст; прочитан контекст определения переживаний, характера и выбора. Короткие цитаты, собственные RU/TH переводы.
NIMH. Children and Mental Health: Is This Just a Stage?. Официальная просветительская страница, не индивидуальная оценка; ориентиры обращения и состав профессиональной оценки. Американские контакты не переносятся в другие страны.
CDC. About Children’s Mental Health. Официальный обзор, дата на странице 15.05.2026; благополучие, отношения и среда, без вывода о причине отдельного случая.
NHS. Anxiety in children. Официальные рекомендации родителям; слушание и работа с условиями. Британский маршрут служб не объявляется универсальным.
Послание Иакова 1:19–20, King James Version. Первичный христианский текст в указанном переводе; нравственный контекст слушания, речи и гнева, не клиническое доказательство.

Веб-источники проверены 23.10.2026. Сценки условные; это авторские иллюстрации решений, не наблюдения участников исследования.

взросление, чувства, поведение, детская перспектива, подростки, родители, заботящийся взрослый, психическое благополучие, наблюдение, гипотеза, гнев, страх, границы, безопасность, слушание, приватность, ответственность, помощь, профессиональная оценка, школа, среда, игра, радость, Аристотель, Иаков, NIMH, CDC, NHS

Про авторов

Andrey Zarinsh — автор и основатель проекта United Wisdom. Исследует темы внутренней трансформации, единства традиций, межкультурного диалога и современной духовной дисциплины. Instagram: @andrey.zarinsh.

Maria Evilkut — соавтор United Wisdom. Помимо исследовательской работы, она стремится проверять эти идеи на практике и наблюдать, как принципы единства и взаимопонимания работают в реальной жизни между людьми и культурами. Instagram: @ilkutki.