Игра о войне: что она может означать и когда нужна консультация

«Не делай другим того, чего не хочешь для себя» — наш смысловой перевод «What you do not want done to yourself, do not do to others.» Конфуций, Analects, XV, XXIII, перевод Джеймса Легга. Взаимность здесь не означает, что всем детям подходит одна и та же игра.

Ребёнок строит укрытие из стульев, снова разыгрывает нападение или предлагает друзьям стать военными. Взрослому бывает страшно услышать знакомые слова в игре: хочется немедленно запретить сюжет, расшифровать его или убедиться, что так ребёнок восстанавливается. Ни один из этих выводов не следует из одного наблюдения. Эта статья помогает внимательнее смотреть на происходящее, различать воображаемое действие и реальный вред, уважать отказ участвовать и понимать основания для консультации. Она предназначена родителям, близким и взрослым, отвечающим за детскую группу. Здесь нет домашней игровой терапии, теста по игрушкам или требования превратить историю в счастливую. Война может присутствовать в детской жизни, но ребёнок не обязан ни изображать её, ни демонстрировать миролюбие по взрослому сценарию. Забота состоит не в выборе правильного финала за ребёнка, а в доступной помощи, реальной защите и внимании к тому, что ему и другим участникам сейчас посильно.

На полу стоят игрушечные машины, часть из них перевёрнута. Один взрослый видит воспоминание об эвакуации, другой — повторение сцены из фильма, третий — обычную выдумку. Пока ребёнок ничего не объяснил, это предположения. Даже его собственное объяснение не превращает домашний разговор в клиническое заключение. Можно отнестись к игре серьёзно, не объявляя, что её тайный смысл уже найден.

CDC относит повторное переживание события в игре к возможным проявлениям детского посттравматического состояния и подчёркивает, что ПТСР развивается не у каждого ребёнка после травматического события. Отдельный игровой эпизод не заменяет профессиональной оценки. Указанный в описании диагноза срок не означает, что при тяжёлом состоянии нужно месяц ждать помощи. CDC

Из этого не следует и обратное правило: если сюжет меняется, значит, всё благополучно. Название игры, число повторов или улыбка участника не дают взрослому полного знания о его самочувствии. Внимание к конкретной трудности полезнее проверки, соответствует ли ребёнок найденному в интернете признаку. Если ему нужна помощь, сначала можно обсуждать именно эту потребность.

Есть разница между «он несколько раз построил ту же сцену» и «он не может выйти из травматического переживания». Первое описывает замеченное; второе предполагает механизм, который взрослый мог не установить. Точность особенно важна, если слова попадут в школьную характеристику, семейный разговор или обращение к специалисту. Уверенное название иногда начинает жить дольше наблюдения, на котором было основано.

Наблюдение не требует постоянного надзора за каждым движением. Ребёнок не должен играть под видом свободного времени, когда взрослый тайно ждёт признания. Можно замечать то, что действительно вызывает беспокойство, и оставлять неизвестное неизвестным. Такая осторожность не отменяет помощи и не доказывает, что переживание несущественно.

В информации NCTSN о ранней детской травме описана возможность повторения пугающего события в действиях и игре. Эта возможность заслуживает внимания, но не делает каждый военный сюжет точной записью произошедшего. Страница относится к раннему детству; её нельзя переносить как одинаковую модель на любой возраст. NCTSN

В игре могут сочетаться увиденное, услышанное, придуманное и то, что предложили другие участники. Это перечень возможных обстоятельств, а не объяснение конкретного ребёнка. Взрослый может не знать, откуда появилась фраза или роль. Необязательно немедленно выяснять происхождение каждого слова, чтобы установить границу реального вреда или предложить помощь тому, кому тяжело.

Например, ребёнок каждый день строит «блокпост», но сегодня интересуется устройством дороги, вчера хотел распределять роли, а завтра может не захотеть играть. Название остаётся одним, происходящее различается. Нельзя заранее заключить ни что повторение лечит, ни что оно обязательно вредит. Если сам ребёнок страдает, пугается происходящего или просит остановиться, это требует внимания независимо от красивого объяснения пользы игры.

Другой ребёнок повторяет похожую сцену в одиночку. Отсутствие партнёров не доказывает замкнутости или опасности. Но и одиночная игра не гарантирует, что вмешательство никогда не нужно: реальная угроза, травма или тяжёлое состояние остаются важными. Форма занятия не освобождает взрослых от обычной ответственности за необходимую защиту и доступную помощь.

Здесь полезно удержать два ограничения одновременно. Мы не знаем всего внутреннего смысла игры и всё же можем видеть конкретное происходящее. Неуверенность в смысле не требует полной пассивности. Уверенность в своей интерпретации, напротив, не даёт права заставить ребёнка продолжать сцену ради предполагаемого исцеления.

Фраза «мы все согласились» иногда скрывает то, что одному ребёнку некуда уйти, другой боится насмешек, а третьему назначили роль без вопроса. Добровольность стоит понимать как реальную возможность не участвовать и прекратить участие, а не как однократное согласие в начале. Это этическая граница заботы, не описание единой юридической нормы для всех мест.

Ребёнок может хотеть строить город, но не изображать раненого; согласиться на выдуманную погоню, но не на прикосновения. Отказ от одной части не обязан означать отказ от дружбы. Взрослому не нужно выяснять, достаточно ли уважительна причина отказа. В игре можно обсуждать условия, однако чужое тело и возможность выйти не становятся ставкой в споре о правилах.

В группе важно не возлагать всё на способность ребёнка громко сказать «нет». Маленький участник, человек с трудностями речи или ребёнок, не владеющий общим языком, может быть хуже услышан. Взрослый отвечает за доступность участия, а не только за наличие формального вопроса. Молчание, смех или неподвижность сами по себе не устанавливают свободного согласия.

Например, несколько детей требуют, чтобы один всё время был «пленным», потому что он младше. Проблема здесь не только в военном названии. Реальное принуждение и неравное положение требуют внимания независимо от выбранного сюжета. Не нужно ждать диагноза у организатора или подробного объяснения испуга у того, кого удерживают в нежелательной роли.

Отказавшемуся не обязательно сразу предлагать другую полезную роль, чтобы он всё же остался в общем действии. Иногда ему нужна возможность заниматься другим. При этом организация пространства и надзора остаётся взрослой задачей: право выйти из игры не означает оставить маленького ребёнка без необходимого ухода. Уважение к отдельности и ответственность за заботу совместимы.

Слова «понарошку» не превращают настоящий удар, боль или унижение в выдумку. Если человеку причиняют вред, взрослый может остановить опасное действие, не устанавливая сначала, какой психологический процесс стоит за сюжетом. При непосредственной угрозе необходима соответствующая защита и помощь. Эта статья не обучает физическому удержанию, разоружению или самостоятельному вмешательству в опасную ситуацию.

Реально опасный предмет не становится игрушкой после назначения ему роли. Нельзя ради убедительности сцены отменять требования безопасности или предлагать детям проверять незнакомые предметы. В условиях войны особую осторожность требуют решения, для которых нужны местные компетентные службы. Игровое объяснение не заменяет их, а ребёнок не должен демонстрировать взрослому свою смелость или знание опасности.

Есть и вред без физического удара. Одного участника постоянно унижают, назначают врагом из-за языка или происхождения, угрожают наказать за выход. Это реальные отношения между людьми, даже если они сопровождаются вымышленными званиями. Можно назвать конкретное недопустимое действие без вывода, что ребёнок навсегда жестокий или принадлежит к плохой группе.

Граница не требует оскорбления того, кто её нарушил. Разобраться с его потребностью в помощи можно отдельно от защиты пострадавшего. Ребёнок, которому причинили вред, не обязан утешать другого, участвовать в общей беседе о примирении или продолжать игру после извинения. Само извинение не подтверждает, что условия уже изменились и повторения не будет.

Если взрослые спорят, «это просто игра или уже не игра», полезно вернуться к конкретному: кому больно, кто хочет выйти, что происходит сейчас. Не все конфликты одинаковы, и статья не выносит решения о виновности. Но для прекращения наблюдаемого вреда не обязательно сначала достичь согласия о названии всей ситуации.

Взрослый может предложить ребёнку рассказать, что происходит в игре, не объявляя заранее правильный ответ. Одному достаточно назвать персонажей, другой хочет объяснить устройство постройки, третий не хочет говорить. Интерес к игре не обязан становиться опросом о войне. Возможность быть услышанным сохраняется и тогда, когда человек не раскрывает историю по взрослому запросу.

Вопрос «кто тебя так пугал?» уже предполагает, что изображённое было пережито именно таким образом. Вопрос «ты хочешь, чтобы это случилось?» может превратить вымысел в моральное обвинение. Лучше не строить разговор на таких выводах. Если ребёнок сам сообщает о реальном причинённом вреде, ему нужна серьёзная реакция и соответствующая защита, а не спор о том, была ли его игра достаточно достоверной.

Не нужно добиваться повторного показа ради уверенности взрослого. Сцена может измениться просто потому, что теперь рядом наблюдатель, который ждёт объяснения. Видео, фотография или рисунок не являются обязательным входным билетом к консультации. Ребёнок также не обязан предоставлять сцену для обсуждения в родительской группе или подтверждать догадки родственников.

Нельзя обещать абсолютную тайну, если взрослому может потребоваться обратиться за помощью для защиты. Но это не даёт общего разрешения распространять весь рассказ. Объяснение, кому и ради чего нужны сведения, должно быть посильным возрасту и ситуации. Конкретные требования доступа и согласия зависят от места и вида помощи; эта статья не устанавливает единый правовой порядок.

Иногда ребёнок задаёт взрослому вопрос прямо: «Если я так играю, значит, я плохой?» Можно отделить выдуманный сюжет от оценки личности и одновременно сохранить границы реальных действий. Человеку не нужно объявлять любой поступок хорошим, чтобы не считать ребёнка плохим целиком. Забота не требует ни нравственного приговора, ни разрешения причинять боль.

Если ребёнок связывает игру с настоящей бедой — «я придумал нападение, а потом пришла плохая новость», — можно отделить его выдумку от ответственности за войну. Не нужно высмеивать вопрос или требовать больше никогда не думать о плохом. Слова о невиновности не обязаны сразу устранить страх; при продолжающейся тяжести можно искать помощь. При этом взрослый не должен обещать, что мирная игра предотвратит новые события: такая гарантия снова возложила бы на ребёнка чужую ответственность.

Ребёнок предлагает родителю участвовать. Родитель вправе согласиться на посильную часть или сказать, что сейчас не может. Собственный опыт войны, усталость и другие обязанности могут ограничивать участие. Отказ не обязательно означает отвержение ребёнка; важно, как о нём говорят и сохраняется ли необходимая забота. Ребёнку не следует поручать выяснять, какая часть сюжета выдерживаема для взрослого.

Например, взрослый может спокойно объяснить, что не готов изображать нападение, и предложить доступный контакт иначе, если это действительно возможно. Это не терапевтическая техника перенаправления и не обязательная замена каждого неприятного сюжета. Взрослый обозначает собственную границу, а не заставляет ребёнка выдать более приятную историю в обмен на внимание.

Родительское участие не обязано завершаться моралью или счастливым финалом. Можно не знать, как продолжить предложенную сцену. Можно спросить о правилах, если ребёнок хочет их объяснить. Но не нужно использовать близость, чтобы незаметно провести лечение, проверить память или вызвать эмоциональную разрядку. Обычная игра и профессиональная помощь имеют разные задачи и условия.

Если тревога взрослого настолько сильна, что каждое занятие ребёнка превращается в поиск опасного признака, самому взрослому также может понадобиться поддержка. Её не следует получать через обязанность ребёнка играть нормально и успокаивать наблюдателя. Потребности обоих реальны; ответственность за организацию взрослой помощи не переходит к тому, кто младше.

Другой заботящийся человек может помочь, если он действительно согласился и способен принять участие. Назначить старшего ребёнка ответственным за игру младшего — не то же самое, что организовать взрослую поддержку. Родство не создаёт бесконечной обязанности. Если никто не может обеспечить необходимый уход, это нерешённая задача, а не повод обвинять ребёнка в неудобном способе проводить время.

Повод для помощи шире вопроса «опасно ли играть в войну». Ребёнку может быть тяжело, привычные занятия могут стать недоступными, а семья может не понимать, как обеспечить участие без вреда. Обратиться можно с этим описанием. Не требуется сначала доказать ПТСР, выбрать метод лечения или подсчитать диагностическое число повторений.

В публикации NIMH о детском психическом здоровье длительность, выраженное страдание и помехи повседневной жизни рассматриваются как основания для обращения. Это не три условия, которые необходимо собрать одновременно. Небезопасное поведение либо слова о желании причинить вред себе или другим требуют немедленной соответствующей помощи. Помощь при тяжёлом состоянии не откладывают ради наблюдения в течение обязательного срока. NIMH

Условная реплика персонажа и сообщение ребёнка о собственном желании причинить вред — разные вещи. Это не разрешение обесценить реальное сообщение словами «он просто играет». При непосредственной опасности защита и получение помощи не должны ждать выяснения символического смысла. Если взрослому непонятно, как оценить серьёзность происходящего, можно обратиться за профессиональной оценкой, прямо описав своё сомнение, а не заставлять ребёнка доказывать намерение.

Для разговора со специалистом можно отделить наблюдение, слова ребёнка и собственную гипотезу. «Каждый раз плачет и просит остановить сцену» отличается от «в игре освобождается от подавленных чувств». Не нужно собирать идеальное досье. Отсутствие записи или незнание точной даты начала не отменяет возможности сообщить о беспокойстве и попросить оценку.

Детский врач может стать доступной отправной точкой, особенно если есть и телесные жалобы. Подходящая помощь зависит от конкретного состояния и обстоятельств. Болезненность, изменения сна или новые трудности не нужно автоматически объяснять только эмоциями. При остром серьёзном ухудшении медицинская помощь имеет свою срочность, независимо от того, во что ребёнок играл перед этим.

Если предложена профессиональная игровая работа, взрослые могут уточнить её цель, условия участия ребёнка, квалификацию специалиста и действия при ухудшении. Это не предложение самостоятельно воспроизвести метод дома. Название «игровая терапия» не означает, что любая игра лечит или что любое вмешательство под этим названием подходит каждому ребёнку.

В школе, временном детском пространстве или семье играют люди с разным опытом. То, что одному кажется знакомой выдумкой, другому может быть невыносимо. Для решения о конкретном участии не нужно требовать публичного рассказа, почему человек не хочет играть. Взрослый может учитывать отказ, не устанавливая его травматическую причину перед всей группой.

Правило против реального вреда относится ко всем, но одинаковое правило не делает потребности одинаковыми. Ребёнку с трудностями коммуникации может понадобиться другой доступный способ обозначить участие или отказ. Не следует требовать, чтобы остальные дети диагностировали его состояние по поведению. Ответственность за необходимые условия не перекладывается на самого уязвимого участника.

Например, организатор предлагает всем изобразить эвакуацию ради воспитательного занятия. Даже благой замысел не гарантирует добровольности и не делает сцену терапией. Ребёнок не обязан играть самого себя, изображать потерянного родственника или доказывать стойкость перед зрителями. Уважительное обсуждение войны возможно без обязательного воспроизведения личной истории.

Общее занятие не должно превращать ребёнка в представителя национальности, армии или стороны конфликта по его фамилии, языку или месту рождения. Люди в группе имеют собственные жизни. Сюжет не разрешает коллективное унижение; отказ от него не доказывает политической нелояльности. Взрослые могут обсуждать реальные события, не назначая детям роли для подтверждения своей позиции.

Если возник конфликт, важны конкретные действия и необходимая защита, а не быстрый общий финал ради отчёта. Примирение, фотография улыбающейся группы и продолжение занятия не являются обязательным доказательством успешной помощи. Иногда взрослым нужно изменить организацию, получить консультацию или признать, что предложенная форма сейчас не подходит.

Иногда ребёнок не успевает отвечать на быстро меняющиеся правила на незнакомом языке. Его растерянность не доказывает, что он не умеет дружить или не хочет общей игры. Взрослые могут рассмотреть доступность общения, не назначая другого ребёнка постоянным переводчиком. Если нужна такая поддержка, важно реальное согласованное участие подходящего взрослого. Уважение к языковому различию не требует согласиться с опасным действием или оставить просьбу остановиться без внимания только потому, что её не сразу поняли словами.

В главе «We Play Games» толстовского «Детства» дети разыгрывают недавно прочитанную историю. Буквальные возражения одного участника разрушают условность, на которой держится игра. Это литературная сцена другого времени и другой жизни, не модель военной травмы. Она помогает заметить, что вымышленное действие нельзя всегда оценивать как буквальное намерение.

При этом отношения персонажей не образец для копирования. В главе есть давление участвовать и нетерпимость к слезам. Удовольствие рассказчика не отменяет вопроса, хочет ли играть другой человек. Читать сцену внимательно означает видеть и воображение, и ограничения изображённых отношений, не превращая классика в подтверждение любого взрослого решения.

Если ребёнок изменил сюжет, взрослому может захотеться увидеть в этом явное улучшение. Если вернулся к прежнему — объявить откат. Одна перемена не доказывает ни того ни другого. Можно отмечать конкретные обстоятельства без шкалы обязательного восстановления. Важнее, как ребёнку живётся и какая помощь действительно нужна, чем символическое значение удачного финала.

Ребёнок может смеяться после тяжёлого события и печалиться во время внешне мирной игры. Ни один из этих фактов сам по себе не доказывает бесчувственности или скрытого расстройства. Ему не нужно показывать взрослому правильное соотношение радости и горя. Воображение не обязано быть постоянным мемориалом и не должно становиться обязательной демонстрацией благополучия.

Сравнение братьев, сестёр или знакомых детей добавляет мало ясности. Один вообще не выбирает военные сюжеты, другой возвращается к ним; из этого нельзя вывести меру любви к близким или силу характера. Общая история семьи не создаёт одинаковых внутренних задач. Каждому можно предложить заботу без соревнования в правильном переживании.

Помощь ребёнку не сводится к тому, чтобы убрать войну из игры. Иногда конкретная задача относится к доступному месту, отношениям с другими детьми, состоянию здоровья или возможности обратиться к взрослому. Выбор игрушки не решает автоматически эти вопросы. Не нужно покупать особый набор или запрещать весь жанр, чтобы забота считалась настоящей.

Есть право вообще не играть, когда человек занят другим, устал или не хочет предложенного занятия. Но выраженное страдание, устойчивые помехи жизни или обеспокоенность состоянием не следует игнорировать под лозунгом свободы. Уважение к выбору совместимо с предложением профессиональной помощи. Отсутствие принудительного рассказа не означает отсутствие взрослого участия.

Игра на экране также не является прозрачным доступом к мыслям ребёнка. Эта статья не устанавливает возрастные рейтинги, время пользования, настройки устройств или правила конкретной платформы. При реальной угрозе или причиняемом вреде важна соответствующая помощь; для остального нужны конкретные обстоятельства, а не диагноз по названию игры и не безусловное право взрослого на всю переписку.

Если семейный спор уже возник, можно уменьшить масштаб решения. Вместо вопроса «разрешать ли это навсегда» иногда достаточно определить, какое действие сейчас причиняет вред, кто не хочет участвовать и какую помощь возможно получить. Такая конкретность не решает все трудности, но позволяет действовать без окончательного приговора ребёнку и его воображению.

Забота остаётся доступным отношением, а не наградой за мирный рисунок. Ребёнку можно помочь, даже если сюжет неприятен взрослому. Взрослому можно обозначить предел участия, сохранив ответственность за необходимый уход. Другого участника можно защитить без публичного диагноза тому, кто причинил вред. Эти различения важнее единственной правильной истории, которую все должны сыграть до конца.

Бывает, что родственник подарил набор с военной тематикой и ждёт, что ребёнок будет охотно им пользоваться. Подарок не создаёт обязанности играть, изображать благодарность или объяснять отказ перед гостями. Можно ценить намерение взрослого и не выбирать предложенное занятие. Это не решение навсегда запретить все подобные игрушки и не доказательство особого состояния ребёнка. Отношения с дарителем лучше обсуждать взрослым, не поручая ребёнку компенсировать его разочарование демонстрацией восторга от подарка.

Если игра вызывает беспокойство, начать можно с конкретного происходящего: кто участвует, может ли отказаться, есть ли реальная боль, принуждение или текущая опасность. При вреде и непосредственной угрозе приоритетом становится необходимая защита и помощь, а не толкование сюжета. Статья не заменяет местную экстренную поддержку и не предлагает опасного физического вмешательства.

Когда ситуация позволяет, можно предложить разговор без готового диагноза: хочет ли ребёнок что-то рассказать, что ему нужно, есть ли часть, в которой он не хочет участвовать. Отказ или короткий ответ не делают человека виноватым и не отменяют помощи. Не нужно извлекать признание через рисунок, повтор сцены или обязательный счастливый конец.

Если трудность повторяется, причиняет выраженное страдание или мешает обычной жизни, можно обратиться за профессиональной оценкой. При небезопасном поведении или словах о желании причинить вред себе или другим помощь нужна немедленно. Не нужно ждать месяц ради предполагаемого диагноза или требовать от ребёнка сначала доказать серьёзность своей потребности.

Для обращения достаточно доступных сведений, с разделением фактов, слов ребёнка и предположений. Полученное направление не равно состоявшейся консультации, а консультация не гарантирует мгновенного решения. Если помощь остаётся недоступной или состояние ухудшается, это важно сообщать дальше. Необходимая повседневная забота продолжается без превращения близких в домашних терапевтов.

Наконец, можно проверить собственное ожидание: должен ли ребёнок сейчас успокоить меня своей игрой? Обязан ли другой участник продолжать ради чужого предполагаемого восстановления? Есть ли взрослый, который действительно отвечает за условия? Уважение к воображению не разрешает вреда. Защита от вреда не требует отнять у человека право придумывать, отказаться, попросить помощи или оставить часть внутреннего мира нерассказанной.

«Если бы мы всегда судили по действительности, игры были бы бессмыслицей» — наш смысловой перевод «If we were always to judge from reality, games would be nonsense» из Childhood, VIII, Лев Толстой, английский перевод C. J. Hogarth. Это слова литературного рассказчика об условности игры, не клиническое правило и не оправдание реального вреда.

1. Условность и буквальность. Толстовская сцена различает игровое воображение и буквальную проверку действия. Это помогает не принимать вымышленную роль за прямое признание; диагностических выводов из литературы не следует.
2. Взаимность и различие. Конфуцианская формулировка Легга напоминает о другом участнике. Она не позволяет угадывать его желания по собственным: человек может не хотеть того, что нравится нам.
3. Граница чтения. Удовольствие рассказчика у Толстого не отменяет отказа другого персонажа, а этическая взаимность не заменяет детскую консультацию. Три ограниченных сопоставления сохранены вместо добавления непрочитанных традиций ради числа; это разные контексты, не единая теория игры.

• CDC, Post-Traumatic Stress Disorder in Children. Прочитана вся основная страница, дата 12 мая 2026 года. Узко: повторение в игре возможно, ПТСР не неизбежен, нужна оценка; перечень симптомов и лечение не перенесены в домашнюю инструкцию.
• NCTSN, Early Childhood Trauma: Effects. Весь основной текст прочитан; дата редакции не установлена. Узко использована возможность повторения в игре с указанием раннего детства. Не перенесены утверждения о мозге, интеллекте, возрастная таблица и обещания устойчивости.
• NIMH, Children and Mental Health: Is This Just a Stage?. Весь основной текст реально прочитан при WAR-135; редакция 2024 года, NIH 24-MH-8085. Основания помощи и срочность, без американских служб, тестов и назначений.
• Leo Tolstoy, Childhood, VIII: We Play Games, C. J. Hogarth. Глава прочитана целиком, включая давление на отказавшегося участника. Проверены автор и переводчик; метаданные указывают обновление 27 января 2021 года и общественное достояние в США. Английское издание, не весь роман и не русский оригинал; русская цитата — наша передача английского текста, статус иных юрисдикций отдельно не установлен.
• Confucius, Analects, XV, XXIII, James Legge. Этот отрывок реально прочитан при WAR-118/124. Нумерация редакции Легга, не китайский оригинал; наш русский перевод. Общественное достояние в США с юрисдикционной оговоркой; этическая взаимность не представлена терапией или диагнозом.

детская игра, игра о войне, дети и война, воображение, повторяющийся сюжет, добровольность, право отказаться, родительство, забота, реальные угрозы, границы вреда, детская группа, школьная поддержка, детская приватность, разговор с ребёнком, профессиональная помощь, детское здоровье, наблюдение, неопределённость, ПТСР, отсутствие диагноза по игре, усталость взрослых, участие родителей, Лев Толстой, Конфуций, взаимность, уважение, United Wisdom

Andrey Zarinsh — автор и основатель проекта United Wisdom. Исследует темы внутренней трансформации, единства традиций, межкультурного диалога и современной духовной дисциплины. Instagram: @andrey.zarinsh.

Maria Evilkut — соавтор United Wisdom. Помимо исследовательской работы, она стремится проверять эти идеи на практике и наблюдать, как принципы единства и взаимопонимания работают в реальной жизни между людьми и культурами. Instagram: @ilkutki.