Творческое выражение того, для чего ещё нет слов

Эпиграф

«чувства, которые он пережил»

Лев Толстой, «Что такое искусство?», перевод Aylmer Maude, Funk & Wagnalls 1904, глава V, local 622–644. Собственный перевод фрагмента; это историческая эстетическая позиция автора, а не медицинский норматив или доказанный закон.

О чём эта статья

Бывает так: рабочий день закрыт, протоколы подписаны, никто никого вслух не оскорбил, но на душе скребут кошки вполне конкретного, хоть и безымянного калибра. Вроде бы всё понятно, а самого главного не упаковать ни в один дежурный ярлык вроде привычной «усталости» или шаблонного «стресса». В этот момент на полях блокнота сами собой возникают судорожные геометрические наброски, пальцы выстукивают странный ритм, а обрывки нескладных фраз кажутся честнее любых готовых объяснений.

Любители глубокомысленной отчетности тут же спешат объявить такие каракули тайным шифром мироздания или сенсационным разоблачением глубинного «я». На деле это просто попытка вынести переживание наружу и придать ему хоть какую-то форму — будь то кривая линия, невнятный звук, короткая фраза или перестановка кружек на столе. Зачислять себя в союз художников ради этого не требуется. Статья разбирает, как эта материальная форма помогает зафиксировать неопределенность, что именно она способна прояснить, где начинается натягивание совы на глобус и почему эстетическая убедительность картинки не равна истине о вашей жизни. Чудесных исцелений никто не гарантирует: задача куда скромнее — научиться отделять созданный объект от собственных интерпретаций и реальных действий, сохранив возможность ничего не показывать, не доделывать и пока вовсе не объяснять.

I. Между событием и названием остаётся пространство

Если прямо сейчас нет подходящих слов, это доказывает лишь то, что слов нет, а вовсе не отсутствие переживания. Но и обратное неверно: внутри вас вовсе не обязательно томится безупречно упакованное послание, жаждущее расшифровки на сеансе гадания по каракулям. Возможно, сейчас просто шумно, рядом посторонние, не хватает времени, а дежурное слово «нормально» используется как щит, сквозь который одинаково не пробиваются ни радость, ни настороженность. Пока различия не названы, трезвее оставить себе веер вариантов, чем немедленно выбирать самую трагическую драму.

Возьмем условный пример: после сданного отчета Ирина чертит на салфетке плотный черный квадрат, обнесенный частоколом жирных полос. Она ждала триумфа, а видит на бумаге глухую стену и начинает примерять на себя статус «глубоко подавленной личности». Однако геометрическая фигура не несет в себе вшитого диагноза: она могла фиксировать тесноту переговорки, предельную концентрацию перед выступлением или просто удобный след от ручки. Линия — не почтовый конверт с вложенным смыслом; значение рождается из вопросов, которые человек сам задает получившемуся наброску.

Полезно провести границу между фактической точностью и точностью впечатления. Вы можете с точностью до минуты перечислить повестку встречи и согласованные цифры, но начисто промахнуться мимо того, как именно вы это восприняли. И наоборот: хлесткий рисунок отлично схватывает внутреннее напряжение, но не дает ровным счетом никаких фактов о чужих мыслях и намерениях. Это принципиально разные вещи, и стравливать их в борьбе за звание «абсолютной истины» бессмысленно.

Вход в практику не требует пафосных манифестов: достаточно нейтральной формулировки «сейчас это видится мне вот так». Это дает образу право на существование, но решительно отбирает у него статус пожизненного приговора. Завтра ракурс может смениться, и сегодняшний эскиз от этого не становится ложью — он просто отражал внимание конкретного момента, а не диагноз на всю биографию. Кому-то может быть сподручнее сравнить перед глазами два варианта — тесный и свободный квадрат или две фразы с разным ритмом, — чем варить в голове эмоциональный кисель. Это возможный способ пробы, а не установленное наблюдение или универсальный закон.

II. Форма позволяет остановиться на различии

Материальный набросок хорош уже тем, что он не меняется в ту же секунду, когда у вас скачет настроение. Линия остается на листе, аудиозапись можно прослушать повторно, а слова в черновике поддаются перестановке. Появляется возможность не тонуть в общем гуле ощущений, а спокойно разглядеть конкретную деталь без обязательства выкатывать глобальную концепцию мироздания.

В нашем условном примере Ирина может заметить, что дело вовсе не в самом квадрате, а в том, как плотно прижаты к нему внешние полосы. Она делает рядом второй набросок, оставив между ними зазор. Фокус внимания смещается: речь идет не о побеге на необитаемый остров, а о потребности в небольшой дистанции внутри текущей ситуации. Никакой мистический сонник символов тут не ночевал — это результат сопоставления двух собственных вариантов. А если ни один не попал в точку, можно сделать третий или вообще отложить карандаш.

С черновиком можно обращаться без лишнего трепета. Форма — это не сакральная скрижаль, требующая слепого поклонения: рисунок можно перевернуть, текст — безжалостно сократить, мелодию — замедлить. Правка не предает искренность переживания, она проверяет, какая именно часть формы имеет значение. Если после десятка правок всё выглядит одинаково смутно, смысл может остаться неизвестным; если же одна крошечная подвижка резко меняет звучание, к ней стоит присмотреться, не превращая ее при этом в клинический вердикт.

Другой пример: человек описывает разговор и перебирает глаголы: «я выдержал», «я остался», «я участвовал». Факт беседы неизменен, но разница позиций становится наглядной. Для будущих решений ценность имеет именно этот найденный нюанс, а не соответствие текста стандартам высокой словесности.

Никто не подписывал гарантийный талон на то, что возня с формой обязательно выдаст вам сияющее озарение. Бывает и прямо наоборот: буравишь взглядом свежие закорючки, а путаница только растет и в голове густеет туман, словно заглянул в кастрюлю со старыми макаронами. В этот момент самое разумное — выключить режим доморощенного пророка, выписать на клочок бумаги пару сухих фактов, пойти помыть сковородку или вовсе зашвырнуть блокнот под диван. Право с чистой совестью бросить это занятие здесь столь же священно, как и право его начать. Весь осязаемый улов может оказаться микроскопическим: проступил крошечный контраст, зашевелился один кривой вопрос, нащупалась внятная фраза для просьбы или стало ясно, что надо просто лечь поспать. Никаких сокровенных тайн вашей вселенной эти почеркушки не вскрывают — и пока вы пытаетесь понять, хватит ли этой мелочи для шага вперед, вы просто сидите перед мятым листом и тупо разглядываете кошачий ус на краю стола.

III. Передать чувство и выразить его для себя — разные задачи

Лев Толстой в главе V трактата «Что такое искусство?» связывал сущность искусства с тем, чтобы заразить других людей пережитым чувством. Это его историческая эстетическая позиция, а не естественнонаучный закон или клиническое предписание. Однако она ставит предельно трезвый вопрос: нужен ли вообще вашему черновику внешний зритель?

Далеко не всякая попытка что-то выразить предназначена для чужих глаз и ушей. Личная запись, которую никто никогда не прочтет, способна помочь отделить одно желание от другого. Мелодия, напетая себе под нос, работает как личный маяк настроения. Чтобы иметь право на существование, этим черновикам совершенно не обязательно сдавать экзамен на звание «подлинного искусства» по канонам классиков или соответствовать строгим критериям публичной сцены.

Если же на горизонте появляется адресат, правила игры усложняются. Ваш личный образ не является всеобщим эсперанто. Нарисованный вами пустой стул может символизировать для вас щемящее ожидание, а для собеседника — желанную передышку после беготни. Это расхождение — не признак чужой черствости или глухоты, просто у каждого за плечами свой опыт. Автор вправе уточнить, на что именно он обратил внимание, и спросить, что в этом увидел другой. Разговор строится на фиксации различий, а не на обиженном ожидании, что окружающие угадают всё без подсказок.

Если Ирина принесет свой набросок коллеге с репликой «Вот посмотрите, до чего вы меня довели!», рисунок превратится в обвинительный акт и заранее назначит виноватого. Но если сказать: «После встречи я набросала эту схему; кажется, мне нужно больше времени на подготовку ответа», — появляется предмет для обсуждения рабочих процессов. Форма способна стать поводом для диалога, но она не подменяет собой трезвую проверку того, что реально происходит между людьми.

Кроме того, показ работы — это приглашение, а не принудительная повинность. Можно предложить послушать текст, не вымогая немедленного эмоционального отклика. Неготовность собеседника вникать в метафоры прямо сейчас не выносит приговора качеству вашей работы и не доказывает крушение отношений. А если требуется сочувствие, полезно назвать это прямо: «Мне важно, чтобы ты просто выслушал без оценок и критики». Так выстраивается понятная дистанция: заметить сделанное, определить свои ожидания от другого, выбрать меру открытости и признать за адресатом право на собственную реакцию, не ожидая гарантированного слияния душ.

IV. Цвет не является готовым словарём личности

Василий Кандинский в разделе VI трактата «О духовном в искусстве» связывает внешнюю форму с внутренним содержанием. Это оригинальная художественная и духовная позиция мастера, но превращать ее в нормативный справочник по экспресс-диагностике личности — грубая ошибка.

Именно здесь любители психологических толкований могут развернуться во всю мощь: черная черта немедленно объявляется неопровержимой печатью тайного страха, а красный штрих — вулканом подавленной агрессии. Такие категоричные выводы избавляют толкователя от утомительной необходимости спросить самого автора. Между тем черный маркер мог быть единственным пишущим предметом под рукой, красный мог ассоциироваться с любимой кружкой, а окружность возникла просто оттого, что кисть удобно легла на стол.

Материальные условия тоже могут влиять на результат. Бумага может расползтись от влаги, мягкий карандаш дает пятна, а микрофон телефона искажает тембр. Случайный дефект материала вовсе не обязан быть зашифрованным криком о вашей глубинной травме. Прежде чем строить концепции вокруг дыры на листе, разумно вспомнить, не зацепился ли он за угол стола.

Даже если человек сам утверждает, что черная полоса для него связана с тревогой, это лишь его текущий способ описать состояние. По-прежнему уместно прояснить: какого события он опасается, в каких обстоятельствах это ощущение обостряется и какие факты можно проверить. Значение цвета не заменяет реальных вопросов и не устанавливает причинно-следственные связи. Два человека могут нарисовать абсолютно одинаковые лестницы: для одного это метафора движения вперед, для другого — обязанность без конца доказывать свое право на место. Общая форма маскирует разные задачи, и если ведущий заранее знает «единственно верное» значение лестницы, он просто лишает человека собственного голоса.

Эстетическая эффектность может сбить с толку: выразительный и красивый образ легко принять за неоспоримую психологическую правду. Однако яркость картинки не гарантирует достоверности вывода. Набросок может быть точным для текущей минуты и совершенно бесполезным для следующей, и признание этого не умаляет его достоинств — напротив, это позволяет пользоваться образом, не наделяя его абсолютной властью над всеми вашими поступками.

V. Черновик требует другой меры, чем произведение

Любая творческая проба рискует оборваться на взлете, если подходить к наброску с мерками законченного шедевра. Человек всего лишь пытался поймать смутное ощущение, но внутренний критик уже выставляет баллы за композицию, стиль и потенциальный восторг публики. Задача подменяется: вместо того чтобы различить собственный опыт, человек втягивается в воображаемый конкурс мастерства.

Для черновика полезно сразу очертить очень скромные границы: провести три линии, написать пару коротких фраз или ограничиться минутой аудиозаписи. Это не гарантирует мгновенного прорыва, но делает пробу обозримой. Главное — не терять исходную цель: сейчас мы смотрим на разницу между ожиданием и фактом, а не пишем монументальное полотно о трагедии поколения.

Когда начинающий автор берется описывать расставание, из-под пера могут выйти строчки из популярных шлягеров. Легко решить, что сказать нечего, но готовые штампы могли просто всплыть первыми; причина пока неизвестна. Тогда имеет смысл опереться на конкретную материальную деталь — например, вторую чашку, машинально выставленную на стол. Эта деталь не обязана доказывать масштабы драмы; она просто позволяет начать разговор с того, что действительно попало в поле зрения.

Техническая критика и подлинность переживания лежат в разных плоскостях. Можно шлифовать рисунок, учиться ремеслу и прислушиваться к редактору, но стилистическая правка касается лишь способа подачи, а не легитимности вашего чувства. Неуклюжая фраза не делает переживание фальшивым, ровно как и безупречная форма не превращает любую фантазию в непреложный факт.

Однако существует и обратная крайность: полагать, будто искренность автоматически освобождает от ответственности при выходе на публику. Для закрытого дневника эмоционального накала вполне достаточно, но для публичного текста вступают в силу другие законы: проверка фактов, ясность мысли и уважение к границам других людей. Право выражать себя не аннулирует ответственности за публикацию. Возможность изменить частный черновик может быть ценной: его можно переписать, отложить в сторону или бросить незавершенным — далеко не всякое начало обязано превращаться в грандиозный завершенный проект.

VI. Узнавание образа ещё не объясняет его происхождение

Момент, когда человек смотрит на созданную форму и восклицает: «Да это же вылитый я!», может принести облегчение, но еще не объясняет, как именно он оказался в текущей точке. Узнавание — это совпадение, а не разгадка причин. Что именно совпало: сиюминутное настроение, знакомая семейная сцена, давний страх или мечта? А какой части вашего реального опыта этот образ вовсе не соответствует?

Представим человека, сочинившего притчу о птице в тесной клетке. Возникает соблазн сделать скорый вывод: «Меня всегда притесняют окружающие». Однако метафора клетки умалчивает о реальных развилках: кто принимал конкретные решения, какие альтернативы существовали, почему человек оставался на месте и не согласился ли он на эти условия добровольно ради стабильности или выгоды? Вполне возможно, реальное внешнее давление действительно сыграло роль, но и эту догадку еще предстоит проверять фактами. А возможно, рамки сузились из-за сугубо материальных причин. Каждая из этих версий требует опоры на факты, а не на поэтическую скорбь.

Метафору полезнее использовать как источник вопросов: где в этой клетке дверца, кто держит ключ и что придется потерять, если выйти наружу? Это не психологический тест, а способ разглядеть развилки. И если ответы начинают звучать как предопределенный фатум, самое время отложить иносказания и взглянуть на трезвую прозу жизни: условия договоров, финансовое положение, нехватку времени, рабочие обязательства и круг доступных контактов.

Создание контрастного образа — например, безграничной свободы — может помочь заметить то, что выпало из первой картины, а может ничего не прояснить. Однако такой альтернативный эскиз не обязан насильно перечеркивать исходный набросок или требовать принудительного оптимизма: боль и трудности не растворяются от приказа «думать позитивно». Первый образ вполне можно оставить в силе, скорректировав лишь подпись: вместо фатального «вся моя жизнь» поставить честное «мое самочувствие в конкретный вторник вечером». Такое сужение масштаба ограничивает область утверждения; оно само по себе не доказывает его правдивость и не даёт шаблона для всех будущих событий.

VII. Другой человек не обязан раскрывать ваш рисунок

Право создать личную форму включает в себя право самому решать, кому и на каких условиях ее показывать. Но при этом адресат не получает автоматической обязанности разгадать заложенный автором тайный замысел. Когда эта граница стирается, творческий акт превращается в негласную проверку на любовь: «Если ты дорожишь мной, то поймешь всё без слов». Неожиданный отклик может ранить, но сам по себе не устанавливает причины или устройство отношений.

Например, женщина отправляет близкому человеку текст о заброшенном доме в надежде на душевный разговор, а в ответ получает вежливое «Очень красиво написано». Она считывает равнодушие, хотя адресат мог просто не знать, что от него ждали эмоционального отклика. Прямая просьба не убивает тонкость образа: вполне допустимо приложить к тексту простую приписку: «Мне сегодня очень одиноко; сможем вечером немного посидеть вместе?». Выразительная форма и конкретное обращение прекрасно уживаются рядом.

Запросы на реакцию бывают до смешного полярными: одному нужно просто посидеть рядом на кухне и помолчать, второму жизненно необходим сочувственный вопрос, а третий вообще пришел за линейкой, чтобы вы замерили ему ритм в четвертой строфе. Кидаться с редакторским карандашом и критикой цезуры на человека, который дрожащими руками протянул вам кровоточащую личную исповедь, столь же нелепо, сколь и гладить по руке со слезами на глазах бедолагу, заглянувшего всего лишь выловить опечатки в отчете. Четкая формулировка ожиданий помогает прояснить задачу, но не экономит вам обоим батарейку по щелчку пальцев: у живого человека напротив есть законный график, предел терпения и святое право сказать «знаешь, я сегодня пас». С другой стороны, свидетель вашего опуса вовсе не обязан мгновенно разражаться эпохальным вердиктом — он может признать, что пока ничего не понял, ткнуть пальцем в отдельное пятно или попросить паузу до завтра. Фраза «Мне тут почудился легкий сквозняк; похоже на правду?» оставляет вам возможность спокойно поправить прицел, а вот пафосное карканье «Очевидно, у тебя анамнез избегающей привязанности» превращает обычный разговор в допрос с лампой в лицо.

При публикации в сети или печати возникает еще одна жесткая граница: в тексте могут фигурировать чужие истории и узнаваемые факты. Простая замена имени не гарантирует конфиденциальности, если обстоятельства списаны с натуры. Чувство облегчения после написания черновика не дает автоматического права выносить его на обозрение широкой публики. Для творческого жеста не требуется экзамен на зрелость или объём вывернутых наружу подробностей: вполне допустимо сохранить обстоятельства личными, показав лишь ритм или настроение, и не превращать свою или чужую жизнь в общедоступное сырье для чужих толкований.

VIII. Иногда итогом становится обычная фраза

Наиболее ценным результатом творческих поисков порой оказывается не шедевр, а самая приземленная бытовая формулировка: «Мне нужно больше времени на ответ», «Я не готов это обсуждать», «Мне радостно и тревожно одновременно». Образ честно выполнил свою черновую работу и освободил место для ясных слов, даже если сам лист сразу же отправился в корзину.

В истории с квадратами Ирина не совершила переворота в сознании: она просто обратила внимание на то, что на совещаниях слишком быстро соглашается с чужими предложениями, не успевая подумать. Это позволило наметить конкретный шаг: попросить рассылать повестку заранее или выделять время на вопросы в финале. Сработает это предложение или нет, покажет практика, но сама проба очерчивает границы проблемы, не обесценивая первоначальный набросок.

Бывает и так, что никакого конкретного действия нащупать не удается: ощущение зафиксировано, а что с ним делать дальше — неизвестно. Это абсолютно нормальная точка паузы. Требование непременно выжать из каждого рисунка «полезный практический навык» превращает личное творчество в еще один удушающий KPI и систему обязательной отчетности о собственной глубине.

Важно различать выражение состояния и его механическое накручивание. Бесконечное воспроизведение одного и того же драматического мотива не делает человека глубже, но и не является обязательным признаком уныния — причина повторения может остаться неизвестной. Если ничего нового в восприятии не появляется, имеет смысл сменить занятие без самоедства по поводу своей «недостаточной осознанности». И наконец, созданная форма вовсе не обязана непременно переводиться в текст: музыка может оставаться музыкой, а набросок — наброском. К ним можно возвращаться без готового словесного отчета, если это не затрагивает интересы других людей. Но как только дело касается совместных решений, личные метафоры должны уступить место понятным договоренностям.

IX. Форма не заменяет ответа на общий вопрос

Не каждую практическую проблему можно решить выразительным вздохом или концептуальным жестом. Если людям необходимо согласовать бюджет, перераспределить обязанности или подтвердить участие во встрече, требуется недвусмысленная договоренность. Символический рисунок способен намекнуть на ваше отношение к задаче, но он не заменяет согласия. Исполнение пронзительной баллады не отвечает на вопрос, подписан ли контракт. Это естественные ограничения социальной коммуникации, а вовсе не обесценивание искусства.

Условная ситуация: вместо ответа на приглашение человек присылает фото пустой ночной дороги. Получатель может увидеть в этом романтический намек на скорый приезд, тогда как отправитель имел в виду желание побыть одному. Никто из них не обязан был угадывать чужие ассоциации, но перед бронированием билетов потребуется простое уточнение. Образ пустой дороги можно сохранить в переписке, но к нему необходимо приложить ясный текст: «Сегодня не приеду, обсудим планы завтра». Конкретный ответ не обязательно давать сию секунду вслух — понятная письменная реплика или доступный формат вполне уместны, главное — не вынуждать другого принимать решения вслепую.

Полезно разделять два момента: то, чем мне хочется поделиться эмоционально, и то, что другому критически необходимо знать для собственного выбора. Вы вправе не раскрывать причин своего отказа, но назвать сам факт отказа необходимо. Можно оставить свои переживания при себе, но четко обозначить срок принятия решения. Творческая недосказанность хороша там, где она уместна, но она не должна превращаться в перекладывание бытовой ответственности на плечи окружающих.

Что это значит на практике

Если хотите, выберите посильный обычный не срочный эпизод, вызвавший смутное раздражение, и первым делом зафиксируйте два сухих факта, исключив любые домыслы о чужих скрытых мотивах. Затем опробуйте доступную материальную форму: проведите несколько линий, напишите две короткие фразы, запишите минуту звука или переставьте три предмета на столе. Задайте этой пробе скромную цель — заметить различие, для которого еще нет точного слова. Помните, что эта практика сугубо добровольная, посильная, обычная; обратимость выбранного шага надо проверить. Её можно прервать в любой момент, пропустить, не доделывать и никому не показывать.

Выцепите взглядом одну-единственную деталь, которая мозолит глаза, слегка сдвиньте только её и положите обе версии рядышком. Не надо натягивать на свежий завиток сову экзистенциального диагноза и вычитывать по нему фундаментальный дефект своего характера; просто прислушайтесь, возник ли хоть какой-то трезвый вопрос к ситуации — или в ответ только тишина и шуршание холодильника. Проверьте заодно, не пытаетесь ли вы гадать на фактах, которых физически не знаете. Чернильное изображение чужого молчания не доказывает, что против вас плетут заговор, а нацарапанный жирный круг не объясняет, чья именно рука загнала вас в эту кладовку и ради чего.

Если вы решите показать набросок другому, заранее обозначьте формат отклика: молчаливое присутствие, сочувствующий вопрос, технический совет или обсуждение конкретной просьбы. Вы имеете полное право оставить набросок строго частным. Для выхода в реальное действие переведите найденный нюанс в понятный проверяемый шаг, четкий отказ, условие или сохраните паузу. Итог может быть минимальным: более точное слово, очерченная граница или вовремя заданный вопрос. Форма может прояснить ситуацию, может запутать, а может не дать вообще ничего; она не является медицинским лечением или диагностическим тестом, не требует отчета о достигнутой глубине и не заменяет нужную помощь.

Ключевая цитата

«Форма есть внешнее выражение»

Василий Кандинский, «О духовном в искусстве», перевод Michael T. H. Sadler, VI, local 320–335. Фрагмент высказывания о внутреннем смысле формы; это авторская художественная и духовная концепция, а не диагностическое правило для гадания по цвету и фигурам.

Связи между традициями

Сопоставление	Общее внимание	Существенная граница
Толстой ↔ личный черновик	Чувство получает материальную форму	Для частной записи адресат и статус искусства не требуются
Кандинский ↔ практика сравнения вариантов	Важен смысл и выразительность формы	Цвет и геометрия не устанавливают диагноз или причину
Эстетическое выражение ↔ фактическое уточнение	Опыт выносится наружу для рассмотрения	Красота образа не доказывает факты и не отменяет реальность

Два последних сопоставления представляют собой редакционные различения этой статьи и не претендуют на статус универсальной доктрины для всех времен и культур.

Первоисточники

• S1. Leo Tolstoy, What Is Art?, перевод Aylmer Maude, Funk & Wagnalls 1904, глава V, local 622–644. Прочитаны только выбранный фрагмент определения и непосредственный соседний контекст (не вся глава и не вся книга); позиция автора трактуется как эстетическая теория, а не как эмпирически доказанный клинический факт; статус авторских прав за пределами США не устанавливался.
• S2. Wassily Kandinsky, Concerning the Spiritual in Art, перевод Michael T. H. Sadler (в метаданных Michael Sadleir), разделы VI local 320–335 и VIII local 625–629. Прочитаны исключительно указанные фрагменты и контекст издания Project Gutenberg (год физического издания не установлен, не полные разделы и не вся книга); сугубо художественно-духовная концепция автора без приписывания ему вступительных рассуждений переводчика; статус авторских прав за пределами США не подтвержден.

Теги

творчество, выражение, слова, переживание, форма, образ, рисунок, письмо, музыка, черновик, Толстой, Кандинский, эстетика, внимание, различение, неопределенность, интерпретация, контекст, адресат, общение, границы, факты, условия, проверка, сарказм

Про авторов

Andrey Zarinsh — автор и основатель проекта United Wisdom. Исследует темы внутренней трансформации, единства традиций, межкультурного диалога и современной духовной дисциплины. Instagram: @andrey.zarinsh.

Maria Evilkut — соавтор United Wisdom. Помимо исследовательской работы, она стремится проверять эти идеи на практике и наблюдать, как принципы единства и взаимопонимания работают в реальной жизни между людьми и культурами. Instagram: @ilkutki.