Вина выжившего: «Почему я жив, а они нет»

Эпиграф

Жалкие утешители вы все.

Иов16:2, короткая заключительная фраза; собственный перевод United Wisdom с King James Version. Это реплика страдающего Иова своим собеседникам. Она открывает вопрос о помощи, которая не обязана немедленно объяснять чужую потерю; религиозный сюжет не становится диагнозом читателя.

О чём эта статья

После войны вопрос «Почему я жив, а они нет?» может звучать как обвинение, просьба объяснить случайность или попытка сохранить связь с погибшими. Одни и те же слова не сообщают, что именно требуется человеку сейчас. Кто-то думает о конкретном решении, кто-то не видит проступка и всё равно не разрешает себе отдыхать. Из тяжести переживания нельзя вывести размер ответственности. Но и обычное «ты ни в чём не виноват» не всегда отвечает на то, что человек пытается сказать.

Статья различает факт выживания, причинное участие в событии, реальные обязанности, горе и самонаказание. Мы рассмотрим знание задним числом, память о погибших, право пользоваться помощью и разговор с тем, кто способен слушать без поспешного приговора. Это не расследование конкретной смерти и не способ самостоятельно лечить травму. Не требуется восстанавливать опасный эпизод в деталях. Можно оставить вопрос о прошлом открытым и выбрать поддержку для сегодняшнего состояния, не объявляя случившееся справедливым, необходимым или полезным уроком.

I. Выживание не является нравственным соревнованием

Когда двое оказались в одной опасности и вернулся один, различие исходов легко превращается в сравнение достоинства. Будто выживание должно было достаться тому, кто добрее, нужнее семье или больше заслужил продолжение. Но перечисление качеств погибшего не устанавливает правило, по которому распределилась опасность. Его жизнь могла быть ценной без утверждения, что оставшаяся жизнь другого теперь ошибочна. Это этический довод статьи, а не объяснение причин конкретной смерти. Мы не знаем её обстоятельств и не вправе заполнять неизвестное историей о судьбе, отборе лучших или скрытом назначении выжившего.

Представим условную сцену. Двое соседей вместе помогали дому, один погиб, другой остался жив. Выживший вспоминает всё, что сосед успевал делать для людей, и спрашивает, почему остался именно он. Вопрос может выражать любовь и потерю, а не сообщение о совершённом вреде. Если собеседник сразу начинает перечислять достоинства выжившего, получается спор о том, кто заслуживал жить больше. Для такого соревнования нет подходящего результата. Можно признать ценность погибшего без уменьшения достоинства живого. И можно ещё не знать, какими словами об этом говорить, не поручая себе доказать право на собственное присутствие.

Выживание также не доказывает особой силы или правильности каждого решения. Один человек мог оказаться в другом месте, получить помощь или столкнуться с обстоятельствами, которые до сих пор неясны. Из хорошего исхода нельзя автоматически вывести личную заслугу; из плохого — недостаток старания. Такая осторожность сохраняет уважение к тем, кто погиб, и не превращает живого в обязательного героя. Если он совершил конкретный значимый поступок, его можно обсуждать отдельно. Для права есть, спать и получать заботу не требуется ни героический рассказ, ни противоположное доказательство полной беспомощности. Человеческие потребности сохраняются до завершения нравственного разбора.

II. Чувство, причина и ответственность отвечают на разные вопросы

Фраза «я чувствую вину» сообщает о нынешнем переживании. Фраза «моё действие повлияло» предлагает причинный вывод. Фраза «я обязан был поступить иначе» добавляет вопрос о норме, информации и доступной возможности. Они могут оказаться связанными, но не заменяют друг друга. В условной истории человек вышел из помещения раньше другого. Это факт последовательности. Он ещё не доказывает, что уход стал причиной гибели или что оставаться было безопасной обязанностью. Чтобы утверждать больше, нужны другие сведения. Само повторение мучительной мысли не создаёт их, хотя состояние человека от этого не становится менее серьёзным.

Нельзя и механически обещать отсутствие всякой ответственности каждому выжившему. Иногда человек хочет обсуждать реальный поступок, а собеседник настойчиво запрещает ему чувствовать вину ради утешения. Тогда важная часть разговора может остаться неуслышанной. Можно сказать точнее: «Я не знаю всех обстоятельств и не могу вынести решение. Я готов услышать, какую помощь ты ищешь сейчас». Поддержка не должна требовать ни признания, ни оправдания. Медицинский разговор о состоянии, независимая правовая консультация и беседа с другом имеют разные цели и пределы. Ни один из этих адресатов не становится сразу всеми остальными.

В философии естественного права Пуфендорф, книгаI, главаI, §§17–18 связывает вменение с возможностью и обязанностью влиять на действие. Здесь это исторический собеседник для ограниченного вопроса, не действующее право. Мы не переносим его представления о страстях, нациях или обязательном сопротивлении на пострадавшего. Современное различение статьи ещё уже: наличие результата не объясняет вашу роль без сведений о том, что происходило и было доступно. Если таких сведений нет, неизвестное можно сохранить. Человек вправе получать помощь, пока остаётся неопределённость, не превращая лечение в доказательство своей версии события.

III. Сегодняшняя карта не находилась в руках человека тогда

После события иногда становится известен путь, который кажется очевидным задним числом. Кто-то позже нашёл другое укрытие, узнал о машине или получил сообщение, не пришедшее вовремя. Теперь воображаемая сцена содержит эти сведения с самого начала. Но наличие возможности в сегодняшнем рассказе и доступность её участнику в нужную минуту — разные утверждения. Это не означает, что прошлые решения никогда нельзя оценивать. Нужно только не выдавать позднее знание за прежний ресурс. Иначе человек отвечает не за своё действие в известных условиях, а за то, что не прожил опасность с информацией из будущего.

Допустим, в вымышленном примере после эвакуации стало известно, что на соседней улице оставался транспорт. Выживший думает, что обязан был привести туда всех. Неизвестными могут оставаться время, доступность дороги, наличие мест и возможность вообще узнать о машине. Уточнение этих вопросов не должно становиться самостоятельным допросом себя. Не требуется искать фотографии, снова идти в опасное место или связываться с людьми, которые угрожают. Пример показывает ограничение вывода: воображение способно поставить рядом сведения, которые в реальном эпизоде не были доступны одновременно. Для серьёзного фактического разбора нужны подходящие условия и компетенция, а не максимальная подробность домашней записи.

Иногда часть фактов действительно установлена, а другая останется неизвестной. Можно принять это различие без требования довести историю до единственного полного ответа. Достаточно сказать: здесь я знаю действие, здесь не знаю последствия, а здесь появилась поздняя информация. Такая точность не гарантирует, что чувство изменится. Она также не обязывает сейчас составлять перечень всего пережитого. Если возвращение к событию заметно усиливает состояние, чтение можно остановить и искать поддержку для настоящего. Неопределённость не всегда удаётся устранить личным усилием. Её наличие не делает человека обязанным бесконечно повторять мысленный эпизод, пока он наконец не найдёт версию, в которой все остались живы.

IV. Горе не всегда содержит задачу исправления

Человек может говорить «я виноват», когда прежде всего хочет сказать «его очень не хватает». Ответы на эти сообщения различаются. Исправление относится к последствиям определённого действия, насколько они изменимы. Горе связано с потерей человека и отношений, которые уже не продолжатся прежним образом. Можно одновременно нуждаться в обоих разговорах, но нельзя вернуть погибшего правильным количеством самообвинения. Не нужно объявлять любовь недостаточной, если после внимательного разбора фактов боль осталась. Проверка ответственности и переживание утраты не обязаны закончиться в один день. Различение не обещает лёгкости; оно помогает не создавать бесконечную задачу исправить сам факт смерти.

В условной сцене выживший отказывается встречаться с общими друзьями, потому что за столом больше не будет погибшего. Друг предлагает убедить его, что встреча пойдёт на пользу. Но вопрос может быть не в полезности. Возможно, человеку нужно заранее знать, можно ли говорить о погибшем, уйти раньше или вообще не приходить. Возможно, он не хочет этой встречи сейчас. Эти варианты не являются ступенями обязательного восстановления. Слушатель способен уточнить предложение, не назначая его лечением и не требуя доказать любовь присутствием. Отказ сегодня не определяет все будущие отношения с общим кругом.

В Иов16:1–6 страдающий собеседник отвергает неудовлетворяющее утешение; его речь сама по себе не прекращает боли. Это религиозно-поэтический диалог, а не доказательство бесполезности разговоров. Для статьи важен предел ожидания: поддерживающие слова не обязаны немедленно принести облегчение, чтобы разговор был честным. Иов не становится моделью каждого выжившего, а его отношение к Богу не назначается читателю. Можно сохранить собственную веру, сомнение или светский язык. Потребность в участии не требует сначала согласовать полное объяснение того, почему произошло несчастье, и не превращает слушателя в человека, который обязан такое объяснение дать.

V. Память не требует бесконечного долга

После гибели близкого появляется вопрос о продолжении связи с его памятью. Можно хранить вещь, вспоминать обычный разговор, помогать делу, которое было важно обоим, или пока не выбирать никакой формы. Ни один жест не должен автоматически становиться бессрочным обязательством. В условной истории человек обещает ежегодно организовывать большую встречу памяти. Позже у него нет средств и сил. Уменьшение формата не устанавливает уменьшения любви. Стоит различить собственный замысел, конкретное обещание другим и то, что действительно возможно теперь. Если обещание затрагивает людей, изменение можно сообщить, не назначая себе наказание за ограниченность ресурса.

Особенно тяжёлым бывает ощущение, что теперь надо прожить две жизни. Будто собственные интересы следует заменить планами погибшего, а каждый неудачный день становится второй утратой. Но исполнить все чужие возможности невозможно даже при большом желании. У погибшего были свои решения, неизвестные другим замыслы и право менять путь. Нельзя достоверно вывести из памяти, какую жизнь он сейчас потребовал бы от выжившего. Вместо выдуманного поручения можно назвать собственное: «Для меня важно сохранить эту историю» или «Я хочу участвовать в этом деле». Тогда у действия есть живой автор, который вправе оценить цену и пересмотреть форму.

Отсутствие большого проекта тоже не является забвением. Память может оставаться частной, прерывистой и не оформленной публично. Человек не обязан превращать погибшего в символ или раскрывать его историю аудитории. Родственники и друзья могут помнить по-разному; их формы не нужно сводить в одну правильную. Если чья-то инициатива использует личные сведения другого, понадобится отдельное рассмотрение согласия и последствий. Добрый замысел не отменяет границ живых. Связь с прошлым может быть значимой без обещания, что она оправдает смерть, устранит чувство вины или даст войне смысл. Это разные вопросы, и памятное действие не обязано отвечать на каждый из них.

VI. Отдых и удовольствие не вычитаются из жизни погибшего

Первая спокойная ночь, вкусная еда или неожиданная улыбка могут вызвать мысль, что живой получил что-то за счёт мёртвого. Но сегодняшний отдых не возвращает и не отнимает прежние возможности погибшего. Это логическое и этическое различение, а не приказ перестать чувствовать. Человек может понимать его и всё же испытывать боль. Не нужно проверять себя радостью или насильно устраивать праздник. Достаточно не превращать каждую обычную потребность в новый проступок. Еда, сон и помощь имеют значение для настоящей жизни; доступ к ним не должен зависеть от способности убедительно объяснить, почему вы продолжаете существовать.

Представим вымышленную женщину, которая после гибели брата впервые смеётся с коллегой и затем весь вечер осуждает себя. Ей не обязательно доказывать, что брат одобрил бы этот смех: мы не можем говорить от его имени. Можно оставить более ограниченный факт. Несколько минут общения не отменили того, что брат был важен и что его нет. При этом не требуется делать из улыбки знак исцеления. На следующий день может снова быть тяжело. Разные переживания не образуют нравственный протокол, где разрешённое чувство выдаётся только после выполнения достаточного объёма скорби.

У отдыха есть и реальные условия. Человек может жить в опасности, заботиться о других, не иметь отдельного места или средств. Тогда совет просто позволить себе хорошую жизнь оказывается слишком лёгким. Нужно различать внутреннее разрешение и фактически доступную возможность. Можно искать одну ограниченную помощь: подмену в конкретном деле, доступное место для сна, разговор с подходящей службой. Статья не гарантирует, что ресурс найдётся. Отсутствие отдыха не доказывает желания наказать себя, как и самонаказание нельзя определить по одному отказу от приглашения. Важно не объяснять за человека внешнюю нужду психологическим мотивом и не оставлять её без внимания.

VII. Слушателю не нужно ни оправдывать, ни судить

Когда близкий говорит о вине выжившего, легко ответить готовой фразой: всё произошло неслучайно, нужно жить за двоих, погибший хотел бы счастья. Эти слова могут быть дороги в рамках чьей-то собственной веры или памяти, но нельзя приписывать их каждому человеку. Они иногда закрывают тот вопрос, который ещё не успел прозвучать. Полезнее выяснить роль разговора: человек хочет, чтобы его выслушали, ищет помощь с конкретным фактом или не знает, как выдержать сегодняшний вечер? Это не анкета. Одного добровольного уточнения может быть достаточно, а отсутствие ответа не требует настойчиво добывать признание.

Можно услышать: «Я всё время думаю, что не имел права уйти». Слушатель вправе признать тяжесть этой мысли, не соглашаясь с выводом о виновности и не обещая установить обратное. «Я слышу, как это тебя мучает; всех обстоятельств я не знаю» оставляет две вещи различными. Дальше можно предложить определённое участие: побыть рядом, помочь найти специалиста, вместе решить одно сегодняшнее дело. Если такой ресурс недоступен, честный предел лучше обещания круглосуточно отвечать. Дружба не обязывает стать единственным местом, где другой человек способен держаться, и не делает друга следователем или лечащим профессионалом.

Не следует требовать графических подробностей, чтобы подтвердить серьёзность переживания. Если рассказ начат, согласие слушателя и границы самого рассказчика остаются важны. Можно остановиться, выбрать другой формат или другого адресата. Нельзя передавать историю дальше только потому, что она кажется назидательной. Публичное свидетельство требует отдельного решения и оценки риска. Если в рассказе звучит конкретное обвинение, эмоциональная поддержка не превращает его автоматически в установленный факт. Человек может получать уважительное участие, пока обстоятельства ещё не выяснены. Отказ от поспешного суда сохраняет возможность ответственной проверки там, где она действительно нужна, а не заменяет её общим доброжелательным заключением.

VIII. За помощью можно обратиться до решения вопроса о виновности

Мучительная вина после опасного события может быть предметом профессиональной помощи. VA National Center for PTSD различает моральную травму и ПТСР; первое понятие само по себе не является диагнозом. Оно не заменяет оценку конкретного человека. Не каждому выжившему подходит этот термин, и не нужно принимать его, чтобы говорить о своём состоянии. В первом запросе достаточно обозначить, что мысли о гибели других мешают сну, работе или обычной жизни и что нужна консультация. Обязанности немедленно рассказывать всё неизвестному адресату из этого не следует.

В профессиональном материале VA о моральной травме описан страх осуждения при обращении и важность внимательного, неосуждающего отношения специалиста. Это американский обзор для клиницистов, не обещание определённого ответа любой службы. Можно заранее уточнить квалификацию, язык, цену, ожидание, порядок записей и пределы конфиденциальности. Если ответ не подходит, это сведения о конкретном контакте. Их не нужно превращать в доказательство, что человек вообще недостоин помощи. Для сложного фактического или правового вопроса может понадобиться отдельный компетентный адресат; терапия не выдаёт юридического решения.

Эта статья не предлагает самостоятельно проводить экспозицию, снова посещать опасное место или писать подробный отчёт о гибели. Если война и непосредственная угроза продолжаются, вопрос безопасности остаётся настоящим, а не только напоминанием. Помощь должна учитывать реальные условия. При риске причинить себе вред или невозможности сохранить безопасность нужна срочная местная помощь и, где возможно, присутствие подходящего надёжного человека; не стоит оставаться с этой задачей только в чтении. NIMH отдельно указывает на немедленную помощь при угрозе жизни; американские номера здесь не переносятся в международный текст. Обращение не требует доказать невиновность, дать обещание будущего роста или согласиться с религиозным объяснением. Достаточно того, что человеку сейчас нужна помощь.

IX. Продолжение жизни не обязано оправдывать случившееся

Иногда вопрос «почему я?» незаметно меняется на «для чего меня оставили?». В собственной вере человек может найти значимый ответ. Другой не видит такого замысла или не хочет о нём думать. Ни один вариант не следует навязывать извне. Выживший не обязан получить назначение, которое сделает чужую смерть понятной. Можно выбирать дальнейшую жизнь, сохраняя оценку войны как бедствия и не называя потерю необходимой ценой своего развития. Значение следующего действия принадлежит настоящему выбору. Оно не доказывает, что прошлое было справедливым или что иначе этот выбор никогда не мог бы состояться.

Конкретное обязательство может возникнуть сейчас: помочь определённому человеку, закончить согласованное дело, заботиться о себе или пока искать доступную поддержку. Его лучше оценивать по адресату, ресурсам и последствиям. Помощь погибшим уже не вернёт их жизнь, но может иметь значение для живых. При этом нельзя превращать родственников погибшего в обязанную принять ваше участие сторону. Они могут хотеть иной помощи, дистанции или отсутствия контакта. Собственное желание искупить не даёт права вторгаться ради облегчения. Иногда уважительным действием будет сохранить границу и направить силы в другое выбранное дело.

Вина может остаться после разумного шага, а иногда меняться без большого внешнего события. Статья не предсказывает её ход и не предлагает считать исчезновение чувства критерием нравственной серьёзности. Можно знать больше об одной части прошлого и по-прежнему горевать. Можно получать помощь, не называя себя исцелённым. Можно прожить спокойный день, не объявляя память завершённой. Вопрос о выживании может не получить ответа, который сделает случившееся приемлемым. Но он не должен становиться единственным разрешением или запретом на все следующие действия. Жизнь продолжается с неизвестным, с памятью и с возможностью выбрать поддержку, пока неясность ещё не исчезла.

X. Общая беда не делает судьбы одинаковыми

Вина выжившего иногда усиливается в сравнении с целой группой: людьми того же города, подразделения, профессии или поколения. Человек считает, что должен постоянно подтверждать принадлежность страданием. Но общий опыт не отменяет различия событий. Кто-то находился рядом с погибшими, другой узнал о смерти позже, третий смог уехать раньше. Их возможности и знания нельзя определить одним названием группы. Можно признавать общую потерю, не требуя одинакового рассказа и одинакового поведения. Чужая внешняя собранность тоже не сообщает, что ему легко или что он забыл погибших.

В условной группе поддержки один участник говорит, что не может смотреть на обычную жизнь, а другой рассказывает о возвращении к работе. Если второй становится примером правильного восстановления, первый получает новый повод обвинять себя. Если первый становится мерой верности памяти, второй вынужден оправдывать каждый спокойный день. Более внимательное общение сохраняет отдельность обеих историй. Участник не обязан брать чужой срок как собственную норму. Поддерживающий круг может иметь правила разговора и границы, но не должен требовать отказа от помощи, отдыха или личной жизни ради сохранения общей идентичности.

При этом различия не стирают ответственности за причинённое. Человек, переживший нападение, и человек, участвовавший в причинении вреда, могут нуждаться в медицинской помощи; из этого не следует одинаковая роль в событии. Поддерживать достоинство не значит объявлять все действия равноценными. Нельзя также устанавливать личную виновность по языку, гражданству или принадлежности к подразделению без сведений об участии. Вопрос о поступках остаётся предметным. Статья удерживает обе границы: нет автоматического оправдания из-за пережитой опасности и нет коллективного приговора вместо рассмотрения конкретной истории.

Если общий круг давит, человек вправе искать другой подходящий формат поддержки. Это не обязательно отказ от своих людей. Иногда нужна индивидуальная консультация, иногда — общение за обычным делом, где не требуется рассказывать о войне. Выбор зависит от доступности, безопасности и желания, а не от обязанности доказать правильную солидарность. Можно сохранять память вместе с другими и не участвовать в каждой встрече. Отдельная жизнь не обязана превращаться в публичный отчёт о том, достаточно ли точно вы продолжаете представлять тех, кто не вернулся.

Что это значит на практике

Вы можете ничего не записывать и не возвращаться к самому тяжёлому эпизоду. Начните с настоящего: что эта мысль мешает делать сегодня и какая помощь доступна без подробного рассказа? Иногда первым предметом станет сон, еда, сопровождение к специалисту или необходимость не оставаться одному при опасном состоянии. Это не нравственный экзамен. Если безопасность под угрозой, обычное размышление уступает местной срочной помощи.

Если хочется обозначить вопрос словами, различите три короткие фразы: «Я остался жив», «Я предполагаю такую-то связь» и «Я считаю, что был обязан сделать это». Не нужно заполнять вторую и третью, если вы не готовы. Их различие показывает тип вопроса, а не устанавливает ответ. Нельзя требовать от себя собрать доказательства ночью, искать опасные контакты или восстановить каждую подробность. Неизвестное можно оставить неизвестным и обсудить с подходящим адресатом позже.

Выберите один нынешний шаг, который не зависит от окончательного суда над всей жизнью. Можно попросить человека побыть рядом, узнать условия консультации, уменьшить непосильное обещание или получить помощь с конкретной бытовой задачей. Если выбирается дело памяти, назовите его как собственное желание, сохраняя право других не участвовать и право пересмотреть объём. Не обещайте прожить за двоих.

После шага достаточно отметить фактический результат: состоялся разговор, назначен приём, получена нужная информация или выяснилось ограничение. Чувство не обязано исчезнуть, чтобы результат был реальным. Память о погибшем не становится меньше из-за заботы о живом человеке. И забота не требует утверждать, что всё случилось к лучшему. Вы можете сохранять боль и нравственные вопросы, одновременно пользуясь поддержкой, которая нужна вам сейчас.

Ключевая цитата

Моё горе не утихает.

Иов16:6, короткий фрагмент; собственный перевод с KJV: “my grief is not asswaged”. Это слова Иова в споре с собеседниками, не научное утверждение о неизменности горя и не обещание бесполезности помощи.

Связи между традициями

Опоры	Полезное сопоставление	Граница
Иов16:1–6 и слушание без поспешного утешения	Поддержка может не дать немедленного объяснения или облегчения	Религиозный диалог не устанавливает клинический прогноз
ПуфендорфI.I.17–18 и различение чувства, причины, обязанности	Вопрос о вменении требует рассмотреть действие и его условия	Историческое естественное право не определяет современную виновность
VA о моральной травме и право обратиться за помощью	Тяжёлое переживание заслуживает оценки без предварительного самооправдания	Моральная травма не является домашним диагнозом или заключением о правоте
Библиотечное различение UW:I14 и память о погибшем	Самонаказание и изменение последствий — разные задачи	Общая статья о вине не объясняет обстоятельств войны и не заменяет этот companion
Редакционный вопрос о нынешнем обязательстве и добровольное дело памяти	Значение действия можно искать в его настоящем адресате	Новая цель не оправдывает смерть и не выдаётся за обязательный рост

Первоисточники

1. Иов16, King James Version. Для статьи прочитан контекст16:1–6; короткие реплики16:2 и16:6 переведены редакцией. Это религиозно-поэтический текст, не клиническая модель.

2. Samuel Pufendorf. On the Duty of Man and Citizen, I.I, английская версия Frank Gardner Moore. Прочитаны выбранные §§1–18; используются17–18. Исторический вопрос возможности и обязанности; космологические, национальные и физиологические объяснения главы не принимаются как современные факты.

3. VA National Center for PTSD. Moral Injury and PTSD, обновлено в октябре2026. Прочитан показанный основной текст; используются различение понятий и возможность запроса помощи, без переноса протоколов или перечня методов.

4. Sonya B. Norman, Shira Maguen. Moral Injury, VA National Center for PTSD, сентябрь2026. Прочитаны определение, различение с ПТСР и выбранные фрагменты о помощи. Это профессиональный обзор; первичные исследования из списка не объявляются прочитанными. Результаты испытаний и схемы терапии не пересказываются.

5. NIMH. Help for Mental Illnesses, проверено учреждением в апреле2026. Прочитаны разделы срочной помощи, выбора специалиста и ограничения справочного списка. Используется граница срочности при угрозе жизни; страновые номера не воспроизводятся.

Теги

война, вина выжившего, выживание, горе, погибшие, утрата, память, ответственность, причинность, обязанность, знание задним числом, неизвестное, самонаказание, достоинство, отдых, удовольствие, помощь, слушание, границы, моральная травма, ПТСР, VA, Иов, Пуфендорф, этика, добровольность, поддержка близких, обещание, настоящее действие, продолжение жизни

Про авторов

Andrey Zarinsh — автор и основатель проекта United Wisdom. Исследует темы внутренней трансформации, единства традиций, межкультурного диалога и современной духовной дисциплины. Instagram: @andrey.zarinsh.

Maria Evilkut — соавтор United Wisdom. Помимо исследовательской работы, она стремится проверять эти идеи на практике и наблюдать, как принципы единства и взаимопонимания работают в реальной жизни между людьми и культурами. Instagram: @ilkutki.