«Это было понарошку»: игра, выдумка и рассказ ребёнка о событии

Эпиграф

Настоящее различие в том, что один рассказывает о случившемся, другой — о том, что могло бы случиться.

Аристотель, «Поэтика», IX; собственный перевод с английского перевода S. H. Butcher. В исходном рассуждении речь о поэте и историке, а не о проверке детских сообщений.

О чём эта статья

Четырёхлетняя Ася сообщает, что по дороге из сада её подвозил дракон. Взрослый может поддержать приключение, начать доказывать отсутствие драконов или потребовать больше никогда не врать. Но сначала полезно понять, какое действие совершается словами. Ася приглашает в игру, пересказывает событие, выражает желание или пока сама не обозначила границу рассказа? Эти возможности не устанавливаются по одному необычному слову.

Статья адресована родителям, воспитателям и другим заботящимся взрослым рядом с детьми примерно трёх–шести лет. Мы различим воображаемый сюжет и сообщение о реальном событии, неизвестное и доказанную ложь, внимание к тревожному рассказу и домашнее расследование. Игровая свобода здесь соседствует с обязанностью взрослых серьёзно относиться к возможному вреду. Читатель получит несколько способов обозначить рамку обычной истории, проверить собственное незнание и выбрать безопасный следующий шаг. Это не тест правдивости и не инструкция следователю. Ребёнок не обязан сначала рассказывать безупречно последовательно, чтобы получить помощь, а взрослому не требуется объявлять доказанным всё услышанное, чтобы принять меры предосторожности.

I. Одни слова могут участвовать в разных занятиях

В условной сцене Ася сидит на перевёрнутой коробке, держит верёвочку и говорит, что управляет драконом. Папа предлагает ему приземлиться возле кухни. Оба участвуют в выдуманном путешествии. Здесь фраза «дракон летит» не предъявляется как свидетельство о реальном животном за окном. Её задача — продолжить игру. Требовать доказательство на каждом повороте значит отвечать на другой вопрос, которого никто не ставил. Воображение не становится обманом оттого, что в нём появляются вещи, отсутствующие в комнате.

Теперь Ася говорит бабушке по телефону, что сегодня летала с драконом из сада. Общая игровая рамка уже не так очевидна. Бабушка могла не видеть коробку и верёвочку. Можно спокойно уточнить: «Ты сейчас рассказываешь наше приключение понарошку?» Это не обязательная формула и не проверка развития. Уточняется занятие, в котором участвуют собеседники. Если Ася отвечает, что придумала полёт, рассказ можно продолжить как рассказ, не назначая ей наказание за способность представить другое.

Бывает и неопределённый ответ. Тогда взрослый может назвать собственную границу: «Я знаю, что из сада мы шли пешком. Про дракона можем придумать историю». Здесь утверждается известный участок, а не всё устройство детского мышления. Не нужно говорить, что ребёнок никогда не отличает выдумку от действительности, или, наоборот, что в этом возрасте уже обязан безошибочно владеть всеми оттенками речи. Возраст не заменяет понимания конкретного разговора. Один ребёнок может хорошо обозначать игру и всё ещё путаться в последовательности дня.

Полезно различать и аудитории. Внутри игры можно быть драконом; врачу, который уточняет обстоятельства травмы, нужны сведения о теле и событии. Само переключение не обязано быть резким разоблачением: «Теперь мы говорим, что случилось с коленом на самом деле; историю продолжим потом». Объяснение рамки помогает участию, если не превращается в требование выбрать ответ, удобный взрослому. Ребёнку остаётся право сказать, что он не помнит или не знает, вместо обязанности заполнить пропуск новой деталью.

II. Что именно мы знаем о рассказе

Слушая ребёнка, взрослый располагает прежде всего услышанными словами и известным ему контекстом. «Ася сказала, что её толкнули» и «Асину травму причинил определённый человек» — разные утверждения. Первое фиксирует сообщение, второе делает вывод о событии. Между ними могут понадобиться дополнительные сведения и помощь. Сохранение этого различия не обесценивает ребёнка. Оно не позволяет взрослому незаметно добавить собственную уверенность, а затем считать её частью первоначального рассказа.

Есть и другой переход: из сообщения нельзя автоматически вывести намерение обмануть. Для такого вывода мало несовпадения с внешним фактом. Человек мог ошибиться, неудачно назвать время, пересказать чужое, продолжить выдумку или сознательно скрыть своё действие. Это разные возможности, а не диагнозы Аси. Взрослому не всегда нужно решить вопрос о намерении прямо сейчас. Иногда достаточно уточнить, что проверено, и изменить доступное действие: вытереть воду, найти потерянную вещь, обеспечить безопасное место.

В обычной безопасной ситуации можно спокойно назвать известное: «Я видел, как стакан упал. Давай уберём воду». Вопрос «Ты точно ничего не трогала?» при уже известном ответе может стать приглашением защищаться, а не способом получить сведения. Это редакционное различение, не установленная причина любой детской лжи. Оно предлагает взрослому проверить назначение собственного вопроса. Если информация уже есть, зачем нужно ещё одно признание — ради уточнения или ради нравственной победы?

При этом отсутствие полного знания не означает, что все версии равны по основаниям. Если взрослый сам шёл с Асей из сада, у него есть непосредственное наблюдение части пути. Если его там не было, фраза «такого не могло быть» требует другого основания. Удобство взрослого не является доказательством. Неопределённость допускает осторожное действие и дальнейшее выяснение. Важно не требовать от ребёнка уверенности выше той, которую сам взрослый способен обосновать, и не изображать своё предположение независимым фактом.

III. Игра и рассказ о дне могут существовать рядом

В ориентирах CDC для четырёх лет рядом присутствуют игра с воображаемой ролью и рассказ о событии дня. Перечень не заменяет индивидуальную оценку развития. Он не говорит, что конкретный ребёнок всегда точно сообщает события или что любое необычное сообщение следует считать игрой. Для нашей темы важно не приписывать двум занятиям взаимоисключение: ребёнок способен любить выдуманные роли и нуждаться в том, чтобы взрослые слушали его реальный опыт.

Ася может играть в врача, а потом сообщить о настоящем больном колене. Слово «врач» в её игре не делает сообщение о боли недостоверным. Также рисунок дракона сам по себе не доказывает страх, травму или скрытое событие. Взрослый может интересоваться рисунком, не назначая ему диагностический смысл. «Расскажешь про картинку, если хочешь?» оставляет авторство ребёнку. «Этот дракон — человек, которого ты боишься?» уже вносит взрослую версию, для которой в самой картинке может не быть оснований.

Фантазия не обязана быть полезной только как тренировка навыков. Можно придумывать смешное существо, наслаждаться невозможным мостом или менять правила сказки ради самого удовольствия. Взрослый не должен превращать каждый сюжет в скрытый тест состояния. Тогда право играть не зависит от готовности раскрыть личные переживания. Ребёнок может предпочесть, чтобы дракон просто любил суп. Если он не наделяет его глубоким смыслом, это не недостаток сотрудничества и не повод настойчивее искать символ.

Одновременно игровая рамка не отменяет реальных тел. Если в игре в драконов кто-то больно кусает, нужно прекратить укус и проверить пострадавшего. Не требуется сначала выяснить, был ли кусавший полностью погружён в роль. «Мы играем; кусать по-настоящему нельзя» различает выдуманное действие и реальное последствие. Здесь свобода сюжета сохраняется в пределах безопасности. Ребёнок не обязан доказывать, что всё понимал, прежде чем другой получит помощь, а пострадавший не должен улыбаться ради продолжения игры.

IV. Желание не нужно выдавать за событие, чтобы его услышали

Ася говорит, что в саду сегодня всем подарили щенка. Взрослый знает лишь, что она давно хочет собаку. Нельзя установить по желанию, что рассказ выдуман; подарок мог и состояться. Но можно отделить два разговора. Что действительно произошло в группе, при необходимости уточняется у подходящего взрослого. Хотеть собаку можно обсудить независимо от того, был ли подарок. Желание не обязано пройти проверку фактом, чтобы стать достойным внимания; оно также не обязывает семью немедленно завести животное.

Взрослый может сказать: «Я пока не знаю про щенка в саду. Я помню, что тебе очень хочется собаку». Фраза сохраняет незнание и слышит интерес. Она не подтверждает событие ради доброты и не объявляет ребёнка лгуном ради точности. Потом можно выбирать доступное: придумать историю о щенке, узнать условия ухода, понаблюдать за собакой знакомых с разрешения хозяина. Если ни один вариант сейчас невозможен, желание всё равно можно признать без компенсации. Забота не всегда создаёт нужный ребёнку результат.

Бывает, что ребёнок хочет избежать неприятной ответственности. Вымышленная версия не становится правильной только потому, что она защищает от стыда. Однако взрослый может обсуждать конкретный поступок без общего приговора. «Игрушка сломалась. Сейчас посмотрим, можно ли её починить» не требует сначала установить, какой ребёнок навсегда. Если известно, кто сломал, это можно назвать спокойно. Если неизвестно, не нужно удерживать наказание на случай, что кто-то когда-нибудь признается. Неопределённость требует соразмерного решения, а не автоматической коллективной вины.

Особенно важно не обещать полного отсутствия последствий за правду, если это не в нашей власти. Рассказ о повреждении вещи может потребовать уборки; сообщение об опасности — обращения за защитой. Честнее обещать доступное собственное действие: выслушать без унижения, помочь разобраться, не заставлять справляться одному. Обещание «ничего не случится» способно скрыть реальный следующий шаг. Точность взрослого — часть доверительного разговора, а не только требование к детскому рассказу. Ребёнку легче понять границу, когда старший также соблюдает различие между желаемым и обещаемым.

V. Для истории и проверки события нужны разные вопросы

В игре взрослый вправе предложить: «А у дракона есть сестра?» Это приглашение добавить воображаемую деталь. При тревожном сообщении о реальном человеке похожая форма может уже подсказать содержание. Вопрос «А он тебя ещё и запирал?» вводит действие, которого ребёнок не называл. Разница не в одном запрещённом слове, а в назначении разговора. Совместное сочинение расширяет сюжет; понимание возможного события старается не подменить детские сведения взрослым материалом.

Британский официальный ресурс Police.uk рекомендует слушать тревожное сообщение, сохранять записи и избегать наводящих вопросов или собственного расследования. Это не универсальный порядок для всех стран. Здесь используются ограниченные принципы обращения со словами; местный путь защиты выбирается по обстоятельствам. Родитель не обязан стать интервьюером, чтобы отнестись серьёзно. Его задача — ближайшая безопасность и передача подходящим людям того, что действительно стало известно, с сохранением неизвестного.

В обычной неопасной истории можно один раз уточнить, рассказывает ли ребёнок, придумывает или говорит о желании. Но нельзя превращать это в жёсткий тест: неправильный ответ — значит всё выдумано. Ребёнок может не понять предложенные взрослым категории, изменить формулировку или отказаться от разговора. Тогда взрослый называет известное и оставляет пробел, если тот может подождать. Не каждое неточное время прогулки требует немедленного исправления. Сведения нужны для определённого решения, а не для постоянного надзора за каждым словом.

В тревожной сцене «я не понял» не даёт права бесконечно повторять одно и то же до желанного ответа. Можно выслушать доступное, не перебивая свободный рассказ, и не требовать воспроизведения для всех родственников. Статья не задаёт технику профессионального интервью и не обещает сохранить доказательства любой ценой. Она ограничивает взрослую самодеятельность. Если ребёнок сообщает о возможном вреде, вопрос о безопасности важнее идеальной классификации речи. Обычная педагогическая проверка правдивости уступает профильной помощи там, где цена ошибки становится другой.

VI. Серьёзно отнестись — не значит объявить всё доказанным

Ася говорит, что другой ребёнок толкнул её, а потом добавляет, что у него выросли крылья. Взрослый может зацепиться за невозможную деталь и отвергнуть весь рассказ. Может и подтвердить, что названный ребёнок точно виноват во всём. Обе реакции перепрыгивают через неизвестное. Можно отдельно проверить, больно ли Асе, нужна ли помощь, есть ли текущая опасность, а сведения о событии передать без добавлений. Фантазийная деталь не является доказательством ни отсутствия толчка, ни достоверности всех остальных частей.

Это не приглашение считать каждое слово скрытым сигналом насилия. У ребёнка действительно бывает игра, ошибка и обычный конфликт. Нам не нужен противоположный автоматизм, при котором любой рисунок превращает взрослого в обвинителя. Полезно удерживать размер сведений: сообщено такое-то, наблюдается такое-то, остальное неизвестно. Меры предосторожности подбираются по реальному риску. Иногда достаточно выслушать и уточнить организационный вопрос у воспитателя; иногда нужен другой доступный защитный маршрут. Статья не решает этот выбор без обстоятельств.

Если взрослый обращается к воспитателю по обычной ситуации, можно передать слова без готовой мотивировки: «Ася сказала, что её толкнули возле горки; я не видел. Что вы наблюдали?» Это отличается от обвинения или требования подтвердить ребёнка любой ценой. Однако при подозрении, что сам адресат причиняет вред, разговор с ним не назначается обязательным первым шагом. Нужно сначала рассмотреть безопасность и подходящую помощь. Одинаковая коммуникационная формула не годится для повседневного недоразумения и угрозы со стороны того, кому ребёнок подчинён.

Полезно сохранить различие и в собственной записи. Коротко отметить дату, ситуацию и доступные точные слова, отдельно — свой вопрос и своё предположение. Не нужно украшать рассказ ясной причинной цепочкой, которой не было. Не стоит распространять такую запись в общей родительской группе или превращать детский опыт в публичный контент. Участие ребёнка не означает согласия на бесконечное воспроизведение. Задача записи — помочь необходимому следующему действию; доступ к ней должен соответствовать этой задаче, а не взрослому любопытству.

Повторение сообщения несколькими взрослыми также не создаёт несколько независимых наблюдений. Если бабушка, папа и соседка пересказывают одни Асины слова, у нас остаётся один исходный рассказ и три передачи. Это не делает рассказ ложным, но не увеличивает число очевидцев. Такая простая проверка происхождения помогает не наращивать уверенность слухами. Если воспитатель действительно наблюдал отдельную часть события, её можно записать отдельно, сохранив точный охват: что видел сам, что услышал от ребёнка и чего не знает.

VII. Взрослый тоже может сказать «не знаю»

Уверенный взрослый голос часто кажется окончательной версией. Поэтому особенно важно не заполнять паузы фантазией взрослого, выдавая её за восстановленный факт. Конфуций в «Лунь юе», II.17, связывает знание с признанием известного и неизвестного. Это нравственное наставление в историческом образовательном контексте, а не метод судебной проверки. Для нашего читателя оно задаёт вопрос к собственному заявлению: знаю ли я это или сейчас только так думаю?

Взрослый может сказать: «Я не был в группе и пока не знаю, как это случилось. Я услышал, что тебе было больно». Здесь незнание о событии не отменяет отклика на сообщение. Но если ребёнок вообще не называл боль, добавлять её от его имени тоже не нужно. Можно точнее сохранить услышанное. Тёплый ответ не обязан быть длинным и не требует уверенности в каждом обстоятельстве. Иногда наиболее надёжная поддержка — доступное действие при честно обозначенном пробеле, а не быстро завершённая история.

Есть неизвестное, которое может остаться неизвестным без ущерба. Кто первым придумал смешного дракона, какого цвета был вчерашний кубик, в каком порядке дети называли себя капитанами — не всегда нужно выяснять. Есть неизвестное, которое влияет на ближайшую безопасность. Различие помогает распределить внимание и время, особенно когда ресурсов мало. Взрослому не нужно вести домашний архив всей речи. Достаточно замечать, ради какого решения он сейчас собирает сведения и может ли этот вопрос безопасно подождать.

Если взрослый уже обвинил ребёнка во лжи, а затем понял, что не разобрался, можно исправить собственный вывод: «Я слишком быстро решил, что ты обманываешь. Я этого не знал». Не требуется объявить доказанным противоположное. Поправка касается поспешности обвинения, а не полного восстановления события. Ребёнок не обязан немедленно рассказать всё заново или утешить взрослого. Позволить незавершённость — иногда более честное действие, чем получить согласованную версию ценой давления и назвать её восстановленным доверием.

VIII. Воображение и факт не конкурируют за право существовать

В IX главе «Поэтики» Аристотель различает задачи поэта и историка: возможное и случившееся. Его рассуждение помогает увидеть различие назначения речи, но не превращает дошкольную игру в трагедию и не даёт стандарта детского свидетельства. Полёт на драконе можно ценить как придуманный сюжет, не искать у него подтверждённый маршрут. Слова о повреждённом колене требуют другого отклика. Ценность одного занятия не нуждается в устранении другого.

Родитель может поддержать рамку простыми переходами: «Это наша сказка»; «Сейчас спрашиваю про настоящий день»; «Этого я не знаю». Такие обозначения не обязаны звучать каждый раз, если собеседники уже понимают друг друга. Их смысл — открыть путь, а не поставить печать на каждую фразу. Ребёнок может сочинять и в одиночку. Не требуется постоянное взрослое присутствие, комментарий о пользе или проверка того, чему именно научила игра. Право на удовольствие не зависит от отчёта.

У игры бывают общие договорённости. Один ребёнок хочет, чтобы дракон всегда побеждал, другой хочет быть капитаном. Их можно обсудить как условия совместного занятия, не выясняя, чья выдумка истиннее. Если участник не хочет играть, его отказ тоже реален. Понарошку нельзя сделать чужое согласие: «Ты у нас согласился» не заменяет доступного ответа. Взрослый может помочь предложить другой сюжет или закончить конкретную игру, сохраняя различие между вымышленной ролью и настоящим участником, которому может быть неприятно.

Так воображение получает достаточно свободы, а факты — достаточно точности. Не нужно выбирать между скучным миром без драконов и миром, в котором ничего нельзя проверить. Обычная жизнь содержит и творчество, и сообщения, от которых зависит действие. Взрослому полезно различать эти задачи и признавать момент, когда он их перепутал. Такое умение не гарантирует правдивости каждого рассказа. Оно уменьшает ту часть путаницы, которую взрослый создаёт сам, отвечая на игру как на преступление или на тревожное сообщение как на развлечение.

IX. Где заканчивается домашнее различение

Когда в сообщении есть возможное насилие, серьёзная травма или текущая угроза, домашнее упражнение не должно задерживать помощь. При срочной опасности используют местную экстренную помощь; при других существенных опасениях — подходящий профильный путь по месту. Язык статьи не определяет страну и службы. Не нужно ждать, пока рассказ станет полностью последовательным, чтобы позаботиться о ребёнке. При этом обращение за оценкой не означает, что взрослый уже доказал обвинение и вправе объявить виновного публично.

Если тревога связана с речью, потерей прежде доступных навыков или устойчивыми трудностями в повседневности, можно передать конкретные наблюдения педиатру или другому доступному специалисту. Возрастной список не заменяет оценки. Одна необычная история или воображаемый друг не являются здесь диагностическим признаком. Статья не назначает порог нормальности и не объясняет все особенности семейной средой. Вопрос о помощи может быть полезным без ярлыка; его цель — понять потребности, а не разоблачить ребёнка.

Предел есть и у приватности. Взрослому не стоит обещать абсолютную тайну, если может понадобиться защитная помощь. Можно объяснить доступно: «Я не буду рассказывать всем. Если нужна помощь для безопасности, обращусь к тем, кто может помочь». Нельзя гарантировать неизвестный результат службы или требовать от ребёнка заранее согласиться со всеми дальнейшими решениями. Забота сохраняет его участие в возможной степени, но не перекладывает на него обязанность одному определить, кто должен вмешаться и какие риски допустимы.

Наконец, у разговора должно оставаться завершение. Ребёнок не обязан проживать день как свидетель, которого непрерывно проверяют. После необходимых действий можно вернуться к еде, отдыху, игре или тишине. Взрослый тоже может отложить несущественный вопрос. Значимая точность состоит не в том, чтобы получить максимум подробностей, а в том, чтобы не выдать выдуманное за установленное и не оставить возможную опасность без внимания. Между этими задачами есть пространство для спокойной жизни, в которой дракон может быть просто драконом из истории.

Что это значит на практике

Начните с обычной безопасной ситуации: ребёнок рассказывает невероятное приключение, и от его деталей не зависит защита. Уточните рамку без обвинения или назовите известный вам участок: «Из сада мы шли пешком; полёт можем придумать». Можно поддержать историю, не выдавая её за событие. Не нужно заставлять ребёнка каждый раз выбирать правильную категорию речи. Иногда достаточно, что взрослый перестал отвечать нравственным приговором на приглашение поиграть.

Во второй обычной ситуации разбился предмет или потерялась вещь. Разделите увиденное, услышанное и предположенное. Если вы сами видели падение, сообщите это вместо вопроса-ловушки. Если не знаете причины, оставьте её неизвестной, проверьте безопасность и доступное восстановление. Желание ребёнка избежать неприятности не доказывает мотив каждой фразы. Не обещайте отсутствия любых последствий; обещайте только доступное собственное обращение без унижения. При нехватке времени полезнее один ясный следующий шаг, чем длинная проверка совести.

При тревожном сообщении не превращайте рассказ в совместное сочинение. Выслушайте доступное, не подсказывайте новые действия, не устраивайте повторные выступления перед родственниками. При необходимости кратко сохраните точные слова и отделите свою интерпретацию. Обращайтесь к подходящей помощи по реальному риску; при срочной угрозе — к местной экстренной службе. Не требуйте от ребёнка сначала доказать всё или самостоятельно поговорить с возможным причинителем вреда. Фантазия в других играх не отменяет его права на защиту.

После этого разрешите себе ограниченный итог: рамка обычной истории стала яснее, известный факт назван точнее или защитный шаг начат. Это не сертификат достоверности и не обещание, что трудность больше не повторится. Если вопрос безопасно отложить, можно оставить пробел. Если нужна оценка, статья не должна задерживать её. Для игры не требуется покупка особых игрушек, а для первого точного отклика — домашняя следственная процедура. Нужны внимание к назначению слов, доступное действие и честная граница собственного знания.

Ключевая цитата

Когда знаешь что-либо, признавать, что знаешь; когда не знаешь, признавать, что не знаешь, — вот знание.

Конфуций, «Лунь юй», II.17; собственный перевод с английского перевода Джеймса Легга. Это наставление взрослому ученику о знании, не требование к ребёнку доказывать достоверность сообщения.

Связи между традициями

Сопоставление	Что помогает различить	Предел
Аристотель, «Поэтика», IX / рамка истории о драконе	Возможный сюжет и сообщение о случившемся имеют разные задачи	Литературная теория не является теорией детской памяти или правилом оценки свидетельств
Конфуций, II.17 / позиция слушающего взрослого	Известное и неизвестное не нужно склеивать ради уверенного ответа	Историческая нравственная педагогика, не метод диагностики; ребёнок не обязан отвечать как взрослый ученик
CDC / игра и рассказ о дне	Оба занятия могут находиться в одном возрастном поле	Перечень не определяет индивидуальную достоверность, задержку или единый возраст полного различения
Police.uk / тревожное сообщение	Слушание и защита отличаются от наводящего домашнего расследования	Британский контекст не переносится как местное право; общий принцип не заменяет профильную помощь

Четыре ряда соответствуют реально прочитанным опорам. Сходство задач не доказывает общего происхождения или единой доктрины; неподтверждённые эзотерические объяснения детских рассказов не добавлены.

Первоисточники

Aristotle. The Poetics of Aristotle, перевод S. H. Butcher, электронная версия №1974, обновление 20.09.2016. Прочитана IX с соседним контекстом VIII–XI и идентификацией. Не вся книга. Эпиграф — полное предложение из IX; его субъекты, поэт и историк, названы в пояснении.
Confucius. The Analects, перевод James Legge, электронная версия №3330, обновление 08.01.2021. Прочитан II.17 с соседним контекстом. Точное печатное основание не установлено; китайский текст и примечания отсутствуют в этой версии. Ключ — собственный перевод атрибутированного высказывания, без притязания на чтение оригинала.
CDC. Milestones by 4 Years, обновление/проверка май 2026. Прочитаны социальные, речевые ориентиры, ограничение перечня и раздел обращения к врачу. Не просмотрены видео; не проведён скрининг ребёнка.
Police.uk. Advice for parents, guardians and professionals. Прочитана короткая страница; используются ограниченные рекомендации слушания, записи и отказа от собственного расследования. Британские специальные схемы, номера и правовые определения сюда не перенесены. Все веб-источники проверены 23.10.2026.

дошкольное детство, воображение, игра понарошку, выдумка, рассказ, событие, факт, неизвестное, ложь, намерение, память, речь, дракон, сюжет, желание, наблюдение, слушание, вопрос, наводящий вопрос, безопасность, защита, приватность, доверие, взрослый пример, помощь, Аристотель, Поэтика, Конфуций, Лунь юй, CDC, детская перспектива, удовольствие

Про авторов

Andrey Zarinsh — автор и основатель проекта United Wisdom. Исследует темы внутренней трансформации, единства традиций, межкультурного диалога и современной духовной дисциплины. Instagram: @andrey.zarinsh.

Maria Evilkut — соавтор United Wisdom. Помимо исследовательской работы, она стремится проверять эти идеи на практике и наблюдать, как принципы единства и взаимопонимания работают в реальной жизни между людьми и культурами. Instagram: @ilkutki.