Две руки порядка — Простыми словами

Простыми словами · United Wisdom
Андрей Заринш и Мария Евилкут

Гераклит называет войну отцом и царём всего. Звучит так, будто миром управляет очень неблагополучный семейный совет. Но фрагмент DK B53 ставит философский вопрос о противоборстве и различиях, а не выдаёт читателю разрешение причинять вред ради мирового устройства.

Для нашего разговора представим гигантского гардеробного краба. У него две рабочие клешни: одна белая, в бархатной перчатке, другая чёрная, с молотком. Краб создаёт идеальный порядок в прихожей.

Белая клешня ласково застёгивает каждый ботинок. Чёрная прибивает его к полу. После этого никто не спотыкается, потому что никто никуда не идёт. Краб вручает себе золотую медаль за безопасность передвижения. На медали лежит вторая медаль — за скромность.

Соседи спорят, какая клешня лучше. Один защищает мягкость бархата, другой — надёжность гвоздя. Сам краб доволен: вопрос о том, зачем ботинок должен оставаться прибитым, пока не возник.

Вот авторская мысль этой статьи: забота, закон, принуждение и насилие могут участвовать в поддержании какого-то порядка. Поэтому мало услышать слово «порядок» и выбрать понравившуюся руку. Нужно спросить, что именно сохраняют, для кого, какими средствами и какой ценой.

Это не утверждение, что добро и зло всегда преследуют одну цель. Люди могут разрушать из мести, искать выгоду, заблуждаться или сознательно причинять вред. И организованная система может быть несправедливой. Общая способность организовать что-то ещё не делает поступки нравственно равными.

Второй вопрос ещё труднее: для большого зла не обязательно нужны существа, похожие на демонов. Иногда достаточно обычных людей, разделённых на должности и согласных не смотреть дальше своей операции. Но бездумность — не единственная причина зла, а знание — не гарантированное противоядие. Идеология, интересы, сознательный выбор и принуждение тоже имеют значение.

Мы пройдём от физических образов к политике и философии, затем к историческому пути распространения знания. Эти языки помогут поставить вопросы, сохраняя свои различия. Сама статья не обязана становиться третьей клешнёй.

I. Понять механизм — не выдать оправдание

Между накормить человека и убить его есть нравственное различие. Оно не исчезает, если оба действия внесены в один хозяйственный план. Вымышленный краб мог бы снабдить гвоздь бархатной подушечкой, но ботинок от этого не получил бы свободы шага.

Когда Арендт пишет о банальности зла, она не делает преступление маленьким или простительным. Её анализ Эйхмана не снимает ответственности за участие в нацистских преступлениях; она поддержала вынесенный ему смертный приговор. Объяснять устройство исполнения — значит пытаться понять, как оно стало возможным, а не выдавать участникам справку «всего лишь часть механизма».

Нет здесь и разрешения на равнодушие: «всё связано, поэтому всё равно». Связь не отменяет различий. Один и тот же организатор способен поддерживать доступную помощь и безжалостный контроль. Нужно рассматривать его решения, последствия и возможность возражать, а не угадывать нравственность по цвету перчаток.

Наконец, разные традиции не дают единого ответа о природе зла. У одних есть учение о лишённости блага, у других — выраженное противоборство сил, у третьих иначе поставлен сам вопрос. Объявлять несогласную традицию «незрелой» было бы удобно только нашему крабу: он любит, когда всё живое обязано встать в заранее вырезанную ячейку.

II. Что физика позволяет сказать о порядке

Второе начало термодинамики связано с энтропией. Для изолированной системы — без обмена веществом и энергией с окружением — её общая энтропия не уменьшается. «Закрытая» и «изолированная» не одно и то же: закрытая система может обмениваться энергией.

Клаузиус сформулировал ранние основания второго начала в XIX веке; Больцман развивал его статистическое понимание. В таком описании важно, сколькими микроскопическими способами может реализоваться общее состояние системы: состояния с большим числом таких возможностей оказываются более вероятными. Слово «беспорядок» может служить грубым пояснением, но энтропия — физическая величина, а не оценка плохого поведения. Разбросанные тапочки не дают измерения нравственной энтропии хозяина.

Живой организм обменивается со средой веществом и энергией. Он способен поддерживать своё устройство, не нарушая второго начала. Шрёдингер в «Что такое жизнь?» использовал известный образ питания «отрицательной энтропией». Это не обход закона природы и не доказательство того, что смерть равна максимальному беспорядку во всех смыслах.

У Винера, автора «Кибернетики», возникают связи информации, организации и управления, а цивилизация предстаёт временным островом порядка. Образ полезен: правила, знания и инфраструктуру нужно поддерживать. Но математическая информация не совпадает автоматически с пониманием, истиной или совестью. Краб имел точнейшие сведения о каждом гвозде и совершенно не интересовался ногой.

Работы Пригожина, в том числе его Нобелевская лекция, рассматривают неравновесные процессы и образование структур при определённых условиях. В книге с Изабель Стенгерс «Порядок из хаоса» эта линия получила широкое изложение. Неравновесие может участвовать в появлении организации; из этого не следует, что любой хаос обязательно создаст что-то полезное.

Отсюда можно взять метафору: человеческие формы требуют работы и иногда меняются через напряжение. Нельзя взять физическое доказательство необходимости жестокости. Второе начало не подписывало распоряжений о том, кого следует принуждать. Когда краб приложил к своему молотку диплом по термодинамике, молоток остался молотком.

III. Левиафан: защита и сила

Гоббс в «Левиафане» 1651 года рисует естественное состояние без общей власти как войну всех против всех. Там неустойчивы безопасность, труд и договорённости. Суверен становится ответом на угрозу: люди уполномочивают власть ради защиты.

Это политико-философская конструкция. Она не является замером энтропии общества и не доказывает, что все люди без начальника немедленно начнут войну. Но вопрос Гоббса остаётся сильным: как обеспечить совместную жизнь, если обещания не защищены от произвола и силы?

Вебер в «Политике как призвании» 1919 года определяет государство через успешное притязание на монополию легитимного физического насилия на территории. Здесь важно слово «легитимного». Речь идёт о характеристике власти и признания её притязаний, а не о нравственном сертификате каждой государственной операции.

Принуждение не всегда равняется злу: закон может защищать от нападения. И государственная сила не всегда защищает: она может обслуживать несправедливость. Поэтому недостаточно сказать «порядок есть». Нужны вопросы о правах, подотчётности, основаниях ограничений и возможности их оспаривать.

Краб объявил свою прихожую государством ботинок. Закон запрещал красть обувь. Это могло быть полезно. Второй закон запрещал обуви находиться дальше одного метра от краба. Это было полезно уже главным образом крабу. Он уверял, что оба закона выражают одну любовь к порядку.

В рассуждениях Гоббса об исполнителе можно найти образ человека как инструмента чужого действия. Сопоставить его с позднейшим разговором Милгрэма о подчинении интересно. Объявить Гоббса автором экспериментально подтверждённого «агентного состояния» за три века до опытов нельзя: это разные задачи и разные способы обоснования.

IV. Противоположности: связь без нравственного равенства

Во второй главе «Дао дэ цзин» названия прекрасного и доброго связаны с возникновением противоположных различений. Высокое понятно рядом с низким, трудное — рядом с лёгким. Здесь можно услышать вопрос о том, как наши оценки создают пары.

У-вэй, недеяние, предлагает иной способ действия, чем грубое навязывание формы. Это не инструкция ничего не делать, когда кому-то причиняют вред. Даосский язык позволяет задуматься о вмешательстве, которое своей суетой создаёт новые проблемы. Краб, например, так яростно выравнивал тапочки, что прорубил пол. Пол тут же был обвинён в сопротивлении порядку.

Гераклит говорит о единстве противоположностей — дне и ночи, войне и мире, насыщении и голоде; раздор участвует в устройстве мира. Фрагменты B67 и B80 можно читать рядом с даосским текстом. Их сходство не доказывает одной истории происхождения и не означает, что причинённый людям вред становится справедливым лишь потому, что философ использовал слово «раздор».

У Гегеля движение мысли связано с противоречиями и Aufhebung, снятием: что-то отменяется и одновременно сохраняется в изменённой форме. Популярная схема «тезис — антитезис — синтез» не исчерпывает его философии. Не нужно превращать её в универсальную трёхступенчатую машинку для любой исторической беды.

«Хитрость разума» — гегелевский образ того, как частные страсти могут участвовать в ходе истории, превышающем намерения людей. Это философское понимание истории, а не гарантия, что война, жадность и жестокость обязательно окупятся свободой.

Краб предложил вырвать правый ботинок, уничтожить левый, затем получить на высшей ступени развития босого человека. Формально противоположности поучаствовали. С хорошим результатом вышло хуже. Не каждое противоречие обязано быть полезным, и не всякое повреждение заслуживает названия «снятие».

V. Лишённость блага и двусмысленное средство

Августин, прошедший через манихейство, развивает понимание зла как лишённости или повреждения блага — privatio boni. Это богословский ответ: зло не отдельное вещество, которое можно налить в человека из бутылки.

Но отсутствие «субстанции зла» не означает отсутствия злых поступков и причинённого вреда. Сломанная безопасность реальна, хотя безопасность не жидкость. Манихейские представления тоже не следует сводить к карикатуре «два совершенно одинаковых бога»: спор о началах света и тьмы имеет своё содержание.

Лейбниц в «Теодицее» 1710 года связывает зло с ограниченностью творений и рассуждает о гармонии целого. Тени и диссонансы служат образами того, как отдельное может быть понято в более широкой картине. Это его философское обоснование, которое можно обсуждать и оспаривать. Оно не даёт человеку права навязать другому страдание ради красивого общего узора.

Краб развесил на стене изображение идеальной прихожей. Каждый прибитый ботинок создавал необходимую тень. Когда хозяин захотел уйти, краб возразил, что исчезнет глубина картины. Хорошая рамка иногда умеет очень дурно обращаться с теми, кто в неё попал.

Греческое pharmakon допускает значения лекарства и яда. В платоновском «Федре» письменность обсуждается как средство, чья польза неотделима от вопросов о памяти и знании. Деррида в «Платоновой аптеке» работает с этой неоднозначностью. Его анализ не сводится к бытовому правилу о правильной дозировке.

Для статьи это сильный образ: средство нельзя оценивать только по обещанию. Знание способно помогать понимать, но также служить обману и управлению. Закон может защищать, но формальная процедура — закреплять несправедливость. Проверять следует применение и последствия. Название «лекарство» не делает содержимое бутылки полезным.

VI. Банальность зла: человек не становится безответственным винтиком

Арендт в «Эйхмане в Иерусалиме» 1963 года обсуждает опасность исполнителя, который заменяет суждение готовыми оборотами и должностной логикой. В письме Шолему она противопоставляет огромные последствия зла его отсутствующей, по её мысли, глубине.

Это авторское понимание, а не установленный процент всех исторических преступлений. Из него не следует, что преступники всегда не понимают происходящего, что убеждённости и интересов нет или что некого обличать. Организаторы, исполнители и сознательные сторонники вреда остаются людьми, чьи действия можно исследовать и за которые они отвечают.

У Милгрэма есть другой вид свидетельства — эксперимент. В работе 1963 года описаны 40 мужчин, которым предлагали наказывать «ученика» возрастающими разрядами. Ученик был сообщником исследователя, генератор имитировал разряды. 26 участников, то есть 65%, дошли до отметки 450 вольт; 14 прекратили подчиняться. Последние переключатели были обозначены XXX, а не словом «смертельное».

Речь о поведении в определённой постановке, а не о доказательстве, что 65% человечества готовы убивать. Исследование показывает серьёзность вопроса о подчинении, но не переносится на всякое преступление без дополнительных доводов. «Агентное состояние» — объяснительная идея Милгрэма о переносе ответственности на авторитет, а не оправдание исполнителя и не бесспорное описание всех участников.

Бонхёффер в «После десяти лет», написанном к концу 1942 года, размышляет об опасности глупости как социального отказа от собственного суждения. Этот текст появился до ареста, хотя позднее вошёл в сборник тюремных писем. Исторический фрагмент о долге и ответственности помогает увидеть его вопрос: что происходит, когда приказ кажется достаточным основанием, а ответственность отдают тому, кто приказал?

Его «глупость» не равна недостатку образования, особенности интеллекта или диагнозу. Нельзя объявить всех несогласных глупыми и тем самым освободить себя от необходимости обсуждать доводы. У Бонхёффера разговор о сопротивлении связан с верой и ответственностью перед Богом; он не сводится к светской инструкции прочитать побольше книг.

Чиполла в «Основных законах человеческой глупости» предлагает сатирическую схему: человек вредит другим, не получая пользы для себя, а иногда и теряя сам. В этой схеме бандит хотя бы извлекает выгоду из чужой потери, поэтому его расчёт понятнее. Различение помогает заметить действия, не объясняемые разумным обменом выгодами. Но это не измеренный универсальный закон, согласно которому некомпетентность всегда опаснее преступника, а от неё невозможно защититься.

Здесь можно представить совсем вымышленную механику. Краб доверил золотому утюгу поддерживать складку на пустом носке. Утюг прожёг носок, стол и собственную подставку. Все операции были выполнены в правильном порядке. Отличие исправной последовательности от хорошего действия наконец стало заметно даже крабу.

Главный вопрос этих сравнений — что позволяет обычному действию стать частью разрушения? Не только «кто злодей», но и «кто принимает решение, кто проверяет результат, кто может остановить вред». При этом сознательный умысел не исключается, а ответственность не испаряется внутри системы.

VII. Пять традиционных языков порядка

В древнеегипетской традиции Маат связана с истиной, справедливостью и космическим устройством; исфет — с их нарушением. В образе загробного суда сердце соотносится с пером Маат. Это религиозный язык ответственности и должного мира, а не древний учебник термодинамики.

В ведийском языке рита выражает упорядоченность мира и должного действия; с ней связаны Варуна и Митра, ей противопоставляется анрита. Ритуальные, нравственные и космические смыслы пересекаются. Позднейшие понятия дхармы и кармы имеют отношения с этой линией, но не являются просто тремя сменными наклейками на одну коробку.

В зороастрийской традиции Аша связана с истиной, праведностью и порядком, Друдж — с ложью. Добрые мысли, слова и дела выражают этическое участие. При этом отношения Ахура-Мазды и Ангра-Майнью и понимание зла нельзя свести к Августину: исследование Герардо Ньоли показывает различия иранских представлений о дуализме. Ожидание победы добра не делает зло простой иллюзией и не означает, что его действия уже безвредны.

Даосское Дао и у-вэй возвращают нас к действию, которое не пытается грубой силой заменить ход вещей собственным проектом. У Гераклита Логос и фрагмент B114 связывают человеческие законы с общим порядком. Даже там, где слова «закон» и «порядок» повторяются, смысл и основания остаются разными.

Авестийская Аша и ведийская рита связаны индо-иранским языковым и культурным родством. Это не доказывает, что египетская Маат, китайское Дао и греческий Логос — одно понятие или что традиции вообще не встречались исторически. Сходство вопросов позволяет сравнивать; утверждение об общем происхождении требует отдельного обоснования.

Наш краб попытался собрать все эти слова в универсальный обувной размер. Маат объявили сороковым, Логос — сорок первым, Дао велели немного разносить. Получилась коробка, в которой не помещалось ничего, кроме желания краба иметь коробку.

Авторский общий вопрос здесь скромнее: как люди понимают должный мир и свою ответственность за него? Ответы не одинаковы. И ни один сравнительный список не обязывает человека считать существующий порядок правильным только потому, что он существует.

VIII. Две иллюзии и несколько реальных задач

Первая иллюзия — будто достаточно выбрать сторону с правильным названием. Тогда собственные действия можно больше не проверять. Но нравственная принадлежность не заменяет оценки конкретного решения: даже добрые цели допускают дурные средства.

Это не значит, что выбирать сторону всегда бессмысленно. Иногда различия между позициями огромны, и нейтральность сохраняет несправедливость. Наш вопрос не запрещает выбор; он запрещает считать название выбранной стороны готовым ответом на всё.

Вторая иллюзия — будто для прекращения вреда достаточно найти внешне чудовищного человека. Разоблачение виновных и ответственность необходимы. Однако система исполнения, поощрения и молчания может пережить отдельного исполнителя. Нужно видеть и личные решения, и устройство, которое их поддерживает.

Знание и самостоятельное суждение помогают проверять основания действий и замечать чужую перспективу. Но умный, образованный человек тоже может сознательно причинять вред. Поэтому нужны не только мысли, но и права, работающие ограничения власти, доступные способы оспаривания и поддержка тех, кто отказывается участвовать.

Краб прочитал трактат о свободе и немедленно научился объяснять, почему прибитый ботинок на самом деле выражает себя через неподвижность. Дополнительное образование пошло на улучшение старого гвоздя. Дело изменилось лишь тогда, когда читатель получил возможность проверить объяснение и не согласиться с крабом без наказания.

История знания показывает такие возможности. Она не доказывает неизбежного улучшения мира. Перемены могут сопровождаться конфликтами, новыми монополиями и потерями; прогресс не приходит по расписанию доставки учебников.

IX. Пять столетий: печать, чтение и изменение привычного

Около середины XV века Гутенберг развивает европейскую печать подвижными металлическими литерами. Это не изобретение печати во всём мире с нуля. В Европе меняются возможности воспроизводить и распространять книги: текст всё чаще можно встретить за пределами прежнего узкого круга.

Тиражи становятся массовыми, но сам станок не различает истину и ложь. Он способен размножить Библию, научную работу, обвинение и клевету. Это наш pharmakon в материальной форме: доступ к тексту важен, а содержимое и способы его использования требуют отдельного суждения.

Реформация показывает, как печать входит в религиозный и общественный конфликт. В 1517 году появляются 95 тезисов Лютера. Его тексты распространяются через печатную сеть; немецкий Новый Завет выходит в 1522 году, полная Библия — в 1534-м. Люди получают новые возможности читать Писание и участвовать в споре о его понимании.

Это меняет отношения с авторитетом, но не означает, что исчезли все посредники, что прежде переводов не было или что перемена совершилась без конфликта. Реформация не была одним спокойным библиотечным мероприятием.

В линии Тиндейла, казнённого в 1536 году, важен образ доступного Писания для мальчика за плугом. Он выражает желание, чтобы чтение не оставалось исключительным достоянием узкой группы. Реальная цена этой истории требует серьёзного разговора; чужая казнь не иллюстрация к шутке о пользе просвещения.

Далее идёт более медленный процесс — рост грамотности. Исторические исследования Бюринга и ван Зандена и материалы Our World in Data помогают увидеть, как менялись чтение и книжная культура Европы. Доступ к образованию расширял круг участников. Но нельзя из одной последовательности дат вывести, что грамотность самостоятельно создала свободу, а остальные условия были лишними.

Краб впервые приобрёл печатный станок для инструкций по прибиванию ботинок. Затем кто-то отпечатал другую инструкцию: «Как заметить, что ботинок прибит». Аппарат был тот же. Изменился вопрос, который попадал к читателю.

Бэкон в «Священных размышлениях» 1597 года связывает знание с властью. Кант в 1784 году призывает пользоваться собственным разумом. «Энциклопедия» Дидро и д'Аламбера, выходившая в 1751–1772 годах, собирает знания и ремёсла, расширяя возможности обсуждать мир иначе. Это разные проекты, а не один диагноз или один политический механизм.

Теперь — несколько позднейших языков, позволяющих рассмотреть перемены изнутри общества.

Фуко: производство знания связано с отношениями власти. Кто классифицирует, кто определяет норму, чьё описание признают истинным — вопросы о знании одновременно затрагивают управление людьми. Это не простое равенство «любое знание есть власть» и не обещание, что больше сведений автоматически ослабит контроль.

Грамши: гегемония держится не только на силе, но и на привычных представлениях о допустимом и естественном. «Война позиций» касается длительной работы в культуре и гражданском обществе. Можно обнаружить, что кажущийся вечным порядок создан исторически. Из этого не следует, что все нормы ложны или всякая культурная работа обязательно мирная и освобождающая.

Скотт: «Оружие слабых» 1985 года обращает внимание на повседневные формы сопротивления, которые не похожи на громкое восстание. Его исследования позволяют увидеть действия людей, прежде незаметные в рассказе о власти. Они не гарантируют, что любое тихое несогласие постепенно победит или что сопротивляться всегда безопасно.

Поппер: в «Открытом обществе и его врагах» 1945 года важны критическое обсуждение и возможность менять институты. Поэтапное изменение позволяет учитывать ошибки и последствия, вместо того чтобы объявлять совершенным большой окончательный проект. Сравнение с проверкой теорий помогает обсуждать исправимость решений; общество не превращается в лабораторию, где цену неудачи можно не учитывать.

Сен: «Развитие как свобода» рассматривает образование и доступную информацию рядом с реальными возможностями человека. В статье 1999 года о демократии Сен связывает предотвращение масштабного голода с независимой демократической страной и относительно свободной прессой. Это его исторический аргумент о политических стимулах и публичной информации, а не вечная страховка любой системы, назвавшей себя демократической. Права и действующие возможности обсуждения важны наряду с информацией.

Роджерс: «Диффузия инноваций» 1962 года описывает распространение новых идей и практик через людей и связи. Ранние участники, последующие группы, иногда S-образная кривая и критическая масса помогают представить процесс. Они не дают универсального порога, после которого любое изменение необратимо. Идея может остановиться, быть отвергнута или распространиться во вред.

Таким образом, знание способно менять условия, в которых люди думают и действуют. Но печать не равна свободе, информация не равна пониманию, а понимание не равно доброму решению. Противоядие к слепому исполнению должно включать возможность действовать иначе.

X. Что это значит для United Wisdom и читателя

United Wisdom участвует в этой тихой работе: предлагает сравнивать религиозные тексты, философские школы, мифы и научные вопросы, не объявляя их одной доктриной. Читатель получает больше способов рассмотреть привычное, а не новую единственно правильную сторону.

Маат, рита, Аша, Дао и Логос можно поставить рядом, сохраняя различия. Такое сравнение не гарантирует зрелости человека. Проект тоже обязан позволять проверять свои утверждения, возражать и не принимать удобную общую картину. Иначе наша версия печатного станка просто выпустит крабу более изящную оправдательную брошюру.

Если полезно, можно выбрать одно правило или действие, которое кажется очевидным, и добровольно задать несколько вопросов.

Вопрос	Что он помогает проверить
Какую задачу решает этот порядок?	Безопасность, совместную работу, привычку или преимущество конкретного участника.
Как он действует на людей?	Права, реальную пользу, вред, распределение цены и возможность собственного участия.
На чём основано объяснение?	Данные, философский аргумент, религиозное учение, метафору или неподтверждённое заявление.
Кто может возразить и исправить ошибку?	Доступные способы проверки и изменения, включая положение человека с меньшей властью.
Что могу сделать я в данных условиях?	Посильное безопасное действие, запрос помощи, паузу или отказ от непосильного риска.

Это не обязанность бесконечно анализировать мир и не требование в одиночку исправить систему. Можно остановиться, если упражнение не полезно. При угрозе безопасность и поддержка важнее героического доказательства самостоятельности. Ответственность за чужое насилие не перекладывается на того, кто не смог ему воспрепятствовать.

В прихожей краба один человек попросил вынуть гвоздь. Краб предъявил медаль. Человек спросил, измеряет ли медаль возможность ходить. Краб предъявил вторую медаль. Пришлось вернуться к ботинку.

Удаление одного гвоздя не устроило конец света. Ботинок перестал стоять идеально ровно и начал выполнять то, ради чего он нужен. Белой клешне оставили щётку; чёрной — молоток для ремонта полки. Ни одной руке не пришлось объявлять себя вечным злом или окончательным добром. Зато каждая получила задачу, которую можно обсуждать.

Порядок сам по себе не говорит, хорошо ли устроена жизнь. Он становится достойным защиты тогда, когда выдерживает вопросы о людях, правах, последствиях и исправлении. Начать думать — возможный первый шаг. Продолжать отвечать за действие — другая, не менее важная работа.

Семь сравнений с сохранёнными различиями

Маат, рита, Аша: языки истины и должного устройства можно сопоставить; это не три названия одной религии. Родство индо-иранских понятий не доказывает общей генеалогии всех пяти традиций.
У-вэй и Левиафан: различны способы мыслить вмешательство и совместную жизнь. Ни следование ходу вещей, ни сила суверена не оправдывают всякое существующее устройство.
Гераклит и «Дао дэ цзин»: противоположности связаны в философском рассмотрении; из этого не следует равенство доброго поступка и причинения вреда.
Августин, Лейбниц, Арендт: лишённость блага, теодицея и банальность исполнения отвечают на разные вопросы. Их нельзя превращать в одно доказательство «зла не существует».
Гегель и Лейбниц: частное рассматривается в отношении целого; это философские конструкции, не право заставить другого платить за предполагаемую гармонию.
Зороастрийские мысли, слова, дела и арендтовское суждение: внимание к мысли можно сопоставить; разные основания и необходимость действия остаются.
Кант, Грамши, печать времён Лютера: суждение, работа с привычными представлениями и распространение текста могут участвовать в переменах. Они не образуют единого гарантированно ненасильственного механизма прогресса.

Источники и их роли

Сохранены названные в исходной статье опоры. Физические модели, философские позиции, религиозные учения, исторические процессы и экспериментальные данные имеют разные задачи. Ссылки указывают точечно использованные материалы; они не означают полного нового чтения всех книг.

Клаузиус и Больцман — историческая линия второго начала и статистической энтропии; формула «беспорядок» требует ограничений.
Шрёдингер, «Что такое жизнь?» (1944) — устройство живого и образ отрицательной энтропии.
Винер, «Кибернетика» (1948), «Человеческое использование человеческих существ» — информация, управление, острова порядка.
Пригожин и Стенгерс, «Порядок из хаоса» (1984); Нобелевская лекция Пригожина (1977) — неравновесные структуры и границы физической аналогии.
Гоббс, «Левиафан» (1651) — безопасность, суверен, политико-философская модель.
Вебер, «Политика как призвание» (1919) — притязание государства на монополию легитимного физического насилия.
«Дао дэ цзин», глава 2 — связанные различения и недеяние.
Гераклит, DK B53, B67, B80, B114 — противоборство, противоположности, Логос.
Гегель — снятие и хитрость разума, философское понимание истории.
Августин, «О природе блага» — лишённость блага, без утверждения общей религиозной доктрины.
Лейбниц, «Опыты теодицеи» (1710) — ограниченность творений и гармония целого.
Платон, «Федр»; Деррида, «Платонова аптека» — неоднозначность pharmakon, письменность, память и знание.
Арендт, «Эйхман в Иерусалиме» (1963), письмо Шолему — банальность зла и суждение, без снятия ответственности.
Милгрэм, Behavioral Study of Obedience (1963); Obedience to Authority (1974) — экспериментальные результаты и авторская интерпретация. Точечно прочитаны метод и результаты статьи.
Бонхёффер, «После десяти лет» (конец 1942); GHDI: фрагмент «Кто устоит?» — историческая датировка, долг, ответственное действие; рассуждение о глупости в составе эссе.
Чиполла, «Основные законы человеческой глупости» (1976) — сатирическая модель вреда и выгоды.
Маат и исфет — древнеегипетские религиозные представления об истине, справедливости и нарушении порядка.
Гутенберг и европейская печать около 1450 года — изменение возможностей тиражирования текста.
Лютер, 95 тезисов (1517), перевод Нового Завета (1522) и Библии (1534); унаследованная опора University of Arizona — печатная сеть Реформации.
Тиндейл, перевод Писания, гибель в 1536 году — доступ к чтению и цена религиозно-политического конфликта.
Бюринг и ван Занден (2009), унаследованные материалы Our World in Data — книжная культура и историческая динамика грамотности; без однопричинного объяснения свободы.
Бэкон, Meditationes Sacrae (1597) — связь знания и власти.
Кант, «Ответ на вопрос: что такое Просвещение?» (1784) — самостоятельное суждение и Sapere aude.
Дидро и д'Аламбер, «Энциклопедия» (1751–1772) — организация и распространение знания.
Фуко — отношения знания и власти, без простого тождества.
Грамши, «Тюремные тетради» (1929–1935) — гегемония, здравый смысл, война позиций.
Скотт, «Оружие слабых» (1985) — исследование повседневных форм сопротивления.
Поппер, «Открытое общество и его враги» (1945) — критическое обсуждение и исправимые изменения институтов.
Сен, «Развитие как свобода» (1999); Democracy as a Universal Value (1999) — реальные свободы, публичная информация и предотвращение голода; точечно использованы разделы о развитии и функциях демократии.
Роджерс, «Диффузия инноваций» (1962) — распространение идей и практик, без гарантированного необратимого порога.
Рита, анрита, дхарма и карма — ведийские и последующие понятия; Варуна и Митра в исходной линии сравнения.
Аша, Друдж, Ахура-Мазда и Ангра-Майнью; Ньоли, Evil i. In Ancient Iranian Religions — различия иранских учений о зле, вместо их сведения к лишённости блага.

Теги: порядок, энтропия, информация, Шрёдингер, Винер, Пригожин, Гоббс, Вебер, закон, принуждение, диалектика, Гегель, Гераклит, Дао, у-вэй, Августин, Лейбниц, фармакон, Платон, Деррида, Арендт, банальность зла, Милгрэм, Бонхёффер, Чиполла, Маат, рита, Аша, печать, Гутенберг, Реформация, Лютер, Тиндейл, грамотность, Бэкон, Кант, Дидро, Фуко, Грамши, Скотт, Поппер, Сен, Роджерс, суждение, ответственность, United Wisdom.

Об авторах

Андрей Заринш (@andrey.zarinsh) и Мария Евилкут (@ilkutki) — авторская пара проекта United Wisdom, лаборатории объединённой мудрости. Личное проживание, традиции мира и язык науки позволяют им рассматривать общие вопросы с нескольких сторон, сохраняя различия учений и способов обоснования.

Andrey Zarinsh & Maria Evilkut · United Wisdom · Лаборатория объединённой мудрости.